Colors of soul

      — Мистер Одэйр, вы же понимаете, что я пригласил вас отнюдь не на чашечку кофе?       Терпкий аромат молотых зерен и свежих сливок щекочет нос, согретый теплом напитка фарфор обжигает руки, но Финник не выпивает ни глотка. Знание того, как президент убирает ненужный балласт в виде конкурентов, провинившихся министров и победителей, которые слишком много о себе возомнили, поселяет в его душе сомнения и страх. Знание — сила, но всегда ли от такой силы есть толк? Финник просто осторожно, чтобы не пролить кофе себе на брюки, покачивает кружку, позволяя бежевой пенке оседать на белоснежных фарфоровых стенках.       Он кивает и надеется, что Сноу не видит, как подрагивают его плечи.       — Что же вы делаете, мистер Одэйр? Я думал, мы договорились — я обещаю безопасность вам и вашей семье, а в обмен прошу лишь о повиновении.       Финник сохраняет на лице выражение крайней задумчивости, а про себя горько усмехается. Всего лишь о повиновении. Делов-то.       Сноу чуть подается вперед, подпирает руками подбородок и не сводит пристального взгляда змеиных глаз с притихшего собеседника. Финник делает вид, что ему ужасно интересны свои ботинки, лишь бы избегать зрительного контакта с президентом.       — Покажите свои руки.       Финнику это знакомо. Всего несколько месяцев назад Сноу устраивал ему такую же проверку. Только в этот раз ему нечего скрывать. Одэйр закатывает рукава фуфайки, обнажая покрытые проводами синих вен запястья. Царапины от его же ногтей практически полностью зажили, синяки, полученные в драке, выглядят гораздо менее устрашающими, чем тогда в больнице. Ни единого следа от укола. Финник чист, как стекло, разве что покрыт многочисленными трещинами и в любую секунду готов лопнуть от натуги, разбившись на миллионы осколков, что маленькими звездочками канут во тьму, не оставив в памяти людей ничего, кроме имени, которое также забудется, также уйдет на странички никем не открываемого учебника истории, также исчезнет, словно никогда и не жил на свете человек по имени Финник Одэйр.       Сноу ехидно улыбается.       — Исправляетесь? Молодец. Вот только не очень удачно начинается ваше становление на путь истинный, не находите? Быть может, Август Мартин входит в ту категорию людей, которым хочется разбить нос, но это же никоим образом не сказывается на его статусе распорядителя игр. Вы же знаете, чем заканчиваются подобные инциденты? В чью пользу обычно улаживаются все конфликты?       Финник знает, и это как раз тот случай, когда сила знаний бесполезна.       — Само собой разумеется, что ваше имя не будет выставлено на всеобщее обозрение в финальных титрах семидесятых игр. Я не хочу лишних проблем, да и вы, я верю, тоже. Но ведь вы понимаете, что за все ошибки надо платить?       Одэйр поднимает взгляд на Сноу, но смотрит не ему в лицо, а приглядывается к белоснежной розе, приколотой к кроваво-алому лацкану его пиджака. Слишком громкое заявление о своей принадлежности.       — Просто скажите, что мне делать — и я это сделаю, — голос Финника осип и почти безжизнен. Он ненавидит себя и жалеет себя, но понимает, что больше нет нужды лить слезы и что пора засунуть чертову гордость на самое дно ящика и забыть о ней, как о старой детской игрушке, которая не один год пылится в чердачных недрах.       — Мистер Одэйр, мы уже не раз говорили на эту тему, и вы не впервые задаете этот вопрос, а я всегда отвечаю на него одинаково, не меняя ни единого слова в сказанном мною. Но какая гарантия, что в этот раз вы меня услышите?       Именно этого Финник и боялся. Сноу наскучили бессмысленные церемонии. Он больше не намерен терпеть и за каждую выходку Одэйра наказывать его лишь ночью в вытрезвителе и серьезным выговором. Он виртуозно овладел игрой на струнах души и теперь играет так быстро, так ловко и так яростно, что боишься — струны не выдержат, ослабнут, истончатся и в один момент порвутся, сплетутся и запутаются между собой в один комок ненужных проволок. И никто не сможет их распутать, связать, склеить или заменить, чтобы снова заиграть мелодию, чистую, легкую, словно капельки морской воды на загорелых руках и румяных щеках…       Энни играет такую мелодию, когда находит его струны.       — Вы так и будете молчать?       Голос президента грубо скидывает Финника с небес на землю. Он вздрагивает и тут же клянет себя — нельзя. Никакого страха. Не слушай его, растопчи его, посади его за решетку, запри, а ключ выброси. Когда смотришь змее прямо в глаза, нужно оставаться спокойным, как одна из них — удав. Слышишь, Одэйр? Спокоен, как удав.       — В этот раз я услышу — мои уши ничем не заняты, как в прошлые разы. Просто скажите, что мне сделать, чтобы моя семья не пострадала — и я это сделаю. И сделаю это даже лучше, чем вы сможете себе представить. Все, что угодно. Все, что попросите. А если я не оправдаю ваших ожиданий…       — То что тогда? — Сноу останавливает его, и Финник замолкает на полуслове. — Убить вас?       Финник теряет дар речи, но слов от него больше не требуется. Сноу уже все сказал.       Он, словно заледенел, еле заметно кивает.       Он сам виноват, что так поздно начал ценить свою жизнь. Но опять же — больше нет нужды лить слезы. А если своей смертью он может принести покой и родителям, и брату, и Энни, то и незачем.       Но, к его сожалению, у Сноу другие планы на его счет.       — Я не хочу убивать вас, мистер Одэйр. Мы не должны быть врагами. Мы должны быть союзниками, товарищами — последние годы именно это я и пытаюсь донести до вашего сведения. Но вы, как капризный ребенок, затыкаете уши, напеваете песенку, пускаетесь в дебри и возвращаетесь лишь тогда, когда совершенных вами ошибок уже не исправить, и то лишь для того, чтобы попросить еще один шанс, а потом все повторяется. Это замкнутый круг, который вы не желаете покинуть.       — Да, но…       Сноу поднимает указательный палец, призывая Финника замолчать. Сейчас глаголит президент.       — Я не сомневаюсь, что вы желаете своим близким лишь добра. И, что самое главное, в ваших последних словах я не услышал ни грамма фальши. Сплошная искренность. Благородное желание защитить тех, кто вам дорог, любой ценой. Но знаете, в чем проблема, мистер Одэйр? — уголки старческого рта приподнимаются в полуухмылке. Рука в черной кожаной перчатке тянется к пульту и нажимает на вызывающе красную кнопку.       Сердце Финника бьется, как выброшенная на берег рыба. Кровь, как бешеная, бьет в висках и стучит в ушах. Он затаивает дыхание, словно готовится к длительному погружению под воду.       Слова Сноу, подобно молнии, разрывающей небо на части, заставляют тишину, на несколько мгновений повисшую в воздухе, тяжелыми мешками с углем обрушиться на плечи Финника.       — Проблема лишь в том, мистер Одэйр, что вы опоздали.       Приходится балансировать, когда ты стоишь на краю утеса. Исход положения — упадешь ты или нет — решает ветер. Он может толкнуть тебя вперед — и ты, расправив руки и ноги, с криком на устах полетишь вниз, навстречу камням, воде и смерти; или же назад — и в этом случае ветер ударит тебя, заставит сделать шаг в сторону от края, быть может, уронит тебя на спину; ты получишь свежий синяк, ссадину или просто станет больно, но ты останешься на утесе. Ты не упадешь — ветер тебе не позволит. И совсем другое дело, когда под тобой не почва, а канат, натянутый между двумя концами бездонной пропасти. Здесь ветер, поразившийся твоей глупости, не станет тебе помогать, а будет нещадно хлестать по лицу, рукам, что ты раскинул в стороны, словно крылья, и по ногам, что дрожат от напряжения и усталости, ибо ты слишком долго идешь по канату, пока не добьется твоего фиаско — падения вниз.       Последние слова Сноу — тот самый ветер, что раскачал и без того слабо натянутый канат под ногами Финника, лишил его драгоценного равновесия и столкнул вниз, в бездну, в пучины отчаяния, навстречу тьме и холоду.       Одэйр слышит лишь уханье своего сердца, сравнимое с ударами гонга. Море в его душе охвачено штормом, кривые молнии, похожие на когти переродков, разрывают темные небеса на миллионы лоскутков, песок забивается в нос и горло и больше не позволяет воздуху проникнуть в легкие; Финник чувствует, что задыхается, и огромная волна, преисполненная решимостью затопить, уничтожить, свести с пылью и грязью все, что встанет у нее на пути, бежит к берегу, все быстрее и быстрее, все ближе и ближе, ледяные брызги уже дотягиваются до бледного лица Одэйра, на котором застыл ужас, а с губ его срывается протяжный крик…       — Они… мертвы? — голос предательски дрожит, в глазах щипет от слез.       В ответ Финник слышит, как за его спиной распахиваются двери.       Он вскакивает со стула, как ошпаренный, оборачивается — и понимает: смерть намного лучше, чем это.       Они здесь, все трое. Позади них два миротворца с электрошокерами наготове — ждут, что они сбегут или, как их именитый родственничек, устроят дебош. Лицо матери опухло, а глаза покраснели от слез. Майкл судорожно сжимает ладони в кулаки. Он дрожит — то ли от страха, то ли от ярости, а может, и от того, и от другого. Лишь отец сохраняет выражение лика практически равнодушным, но Финник видит, как он постарел за последнее время, как морщины на лбу и вокруг глаз стали глубже, волосы, бронзовые, как и у сыновей, словно покрылись инеем, а небо в глазах побледнело. Взгляд Финника мечется между родными… и задерживается на их губах, пересеченных тонкими белыми линиями.       Одэйр каменеет.       Он знает, откуда эти линии и что они означают. Скрытые под слоями тонального крема, пудры и преимущественно ярких цветов помады, но он все равно видел их. Шрамы. У безгласых.       Финник трясется, как осиновый лист. Кулаки чешутся от желания столкнуться с лицами тех, кто сотворил такое зло. Столкнуться с лицами миротворцев, что вытащили родителей и брата из дома и отправили в Капитолий, с лицами палачей, что вырезали им языки и покрыли тела отца и Майкла, которые явно пытались сопротивляться, многочисленными синяками… с лицом президента, что отдал приказ не убивать, а сделать рабами, а это куда страшнее, унизительнее и мучительнее самой изощренной смерти. И осыпать градом ударами свое собственное лицо. Лицо главного виновника случившегося.       Возможно, никогда раньше он не чувствовал подобной горечи, подобной самоненависти, что жгла его душу, как спирт, попавший на свежие, сочащиеся кровью порезы. Одэйр осознает — он больше не умещается в собственном теле, его пламя яростнее вепря, а внутренние демоны, по сравнению с хозяином, чисты и безобидны. Если бы существовала такая возможность — забить самого себя до смерти и одновременно сжечь весь мир дотла, то Финник непременно бы ей воспользовался.       — Отныне, мистер Одэйр, не рыбалка род деятельности вашей семьи.       Если бы Майкл не ухватил Финника за руку, его огонь настиг бы свою цель. В тот момент, когда Финник медленно, дрожа всем телом, поворачивается лицом к президенту, младший Одэйр хватает его запястье, крепко сжимает и мечтает закричать: «Не надо. Остановись. Не делай лишних глупостей». Майкл просто хочет, чтобы миротворцы не накинулись ни на Финника, ни на него, ни на родителей, а ведь они это сделают, стоит лишь сделать неосторожный шаг.       Майкл не знал, почему спустя два года после своей победы Финник стал так часто пропадать в Капитолии, не знал, почему он всегда возвращался домой разбитым и как будто неживым, и не знал, почему брат стал таким несдержанным, грубым и угрюмым, но никогда не винил его за это. Он строил догадки и пришел к самостоятельному умозаключению — Капитолий поднимает тебя на вершину, чтобы потом столкнуть. После игр Финник стал живой легендой. Его любили, его обожали, его боготворили. Даже тогда, когда, возможно, сами не подозревая, бросили в море шприцев, таблеток и алкоголя. Майкл никогда не был зол на Финника из-за этого, потому что знал — у него на это были причины. Потому что знал его, а Финник без видимых на то причин никогда не стал бы опускаться до того, что считал грязным, постыдным, убивающим в тебе человеческое начало. Раньше он таким считал пьянство и наркоманию. И Майкл гадал: что же такое сделал с ним Капитолий, раз он нашел в крысах своих новых друзей?       А еще Майкл знает — Финник всегда хотел одного: защитить их. Его и родителей. Поэтому, когда осознал скверность своего положения, уговорил их вернуться в старый, но для удобства по-новому обстроенный дом, потому что однажды Финник поделился с Майклом своими страхами. Дома победителей напичканы маячками. Уши и глаза столицы всегда наготове. Скажешь лишнее слово или позволишь опасному чувству завладеть тобой — и явятся по твою душу. Финник боялся, что однажды так и случится. А еще он не хотел, чтобы близкие ему люди стали свидетелями его медленного процесса саморазрушения. Разве кто-то посмеет винить его за это? Многие винят, но они просто не знают всей правды. Майкл тоже многого не знает, но он знает Финника и этого достаточно.       И сейчас Майкл не хочет копаться в мотивах и фактах. Он хочет знать ответ лишь на один вопрос: какие еще испытания выпадут на долю Одэйров?       Финник не успевает сказать и слова — нет, не успевает даже вздохнуть, — как родителей и Майкла хватают за локти и чуть ли не пинками выводят из кабинета. Они не сопротивляются, не возмущаются, не кричат ему вслед, хоть им этого так хочется — не могут. Их молчание, их немощь, их страх воспротивиться — все это и не только вкупе с ненавистью, которая повисла на шее Финника петлей, что вздернет его, стоит ему лишь позволить ей перейти на обидчиков. Потому что обидчики — это одновременно и те, кто поставили его у виселицы, а разве может изобретение пойти против своего создателя? Оно может ненавидеть своего создателя, может строить козни на его счет, но пойти против него — нет. Петля выполнит волю палача так же, как и Финник — волю президента. Быть может, это его участь — быть всего лишь машиной, работающей на бензине, а не человеком?       Он до того кусает губы, пока не чувствует металлический привкус крови.       — Разрешите мне уйти, господин президент? — Финник надеется, что Сноу не догадается, насколько велик соблазн выплюнуть эти слова ему в лицо.       Сноу, если и замечает дерзость со стороны Одэйра, то упорно ее игнорирует. Зачем заострять внимание на таких мелочах, когда основная работа проделана, к тому же успешно?       — Уже? — притворно-искренне удивляется Сноу. — Я думал, нам еще есть, что обсудить. Например, новую победительницу.       — А зачем? — Финник вкладывает в свой голос как можно больше равнодушия и в итоге сам себе верит. Быть может, ему действительно плевать на то, что будет дальше с Энни и уж тем более с ним.       «Нет».       Он отбрасывает эту мысль так далеко, насколько может. Вряд ли ему теперь разрешат видеться с родными, да и не исключен тот факт, что Сноу подстроит «несчастный случай на производстве», который унесет их жизни, даже если так, Финник больше не сможет без стыда и раскаяния показываться им на глаза, потому что и помощник из него теперь никакой. Энни — все, что у него осталось.       И Сноу это знает.       — Я почти поверил вашему тону. Почти. Если бы не тот случай, когда камеры зафиксировали…       «Мог бы и не напоминать», — Одэйру хочется кричать, что позволил тогда не только себе, обдолбанному и пьяному вничто, но и Энни засветиться перед объективами, которыми был напичкан его дом. Он это знал, но в тот день напрочь позабыл обо всякой осторожности и теперь вряд ли он когда-нибудь сможет расплатиться за оплошность.       — Скажите честно, мистер Одэйр, чтобы заранее не утонуть в вопросах — это правда, что психическое состояние мисс Кресты, мягко говоря, оставляет желать лучшего? И вы сами в это верите?       Финник отвечает мгновенно, ничего не утаивая:       — Да. И да.       Потому что, если не сейчас, то потом это случится. Все победители безумцы. Просто кто-то больше, а кто-то меньше.       Он знает: Сноу не верит или верит, но прежде, чем окончательно убедиться, устроит проверку или воспользуется вторым, наиболее выгодным вариантом. Финник знает, с какой целью президент завел разговор на эту тему и снова в его руках бесполезное знание, но теперь он не чувствует ни страха, ни ярости, ни отчаяния. Лишь усталость и угнетающее понимание того, что другого выхода не существует.       Сноу больше не мог шантажировать его безопасностью семьи и в краткие сроки нашел этому не менее достойную замену — Энни.       — Как вы там сказали, мистер Одэйр — вы сделаете то, что я скажу, и сделаете даже лучше, чем я смогу себе представить? Вот что я вам отвечу — делайте. И делайте это так, чтобы невозможно было придраться ни к единой мелочи — и тогда мисс Креста будет в полной безопасности. Обещаю.       «Знаешь, куда засунь свои обещания?» — проносится в голове Финника, но он, само собой разумеется, не позволяет шаловливым словам сойти с языка. Он просто кивает, признавая свое поражение.       Получив одобрение президента, которое он высказал удовлетворенным кивком и такой же удовлетворенной улыбкой, Одэйр снова просит разрешение покинуть его общество. Сноу не отказывает. Но прежде, чем миротворцы отворяют двери перед Финником, президент окликивает его:       — Мистер Одэйр.       Финник, сжав губы, поворачивается. Сноу подносит к уголкам старческого рта, при этом не касаясь их, указательные пальцы и чуть-чуть разводит их в стороны. Еще один условный жест, который нельзя истолковать по-другому. Улыбайтесь, мистер Одэйр. Просто улыбайтесь.       И Финник улыбается. Сначала совсем немного, почти незаметно, но затем начинают сверкать ровные белые зубы, а на щеках появляются знаменитые ямочки. Никто не стал бы сомневаться в искренности этой улыбки, и только Финник надеется, что вышла она не слишком измученной и выдавленной из себя, ведь именно такая она на самом деле.       Сноу доволен — Финник судит по его хитрой ухмылке — и наконец позволяет ему уйти.       Оказавшись в длинном коридоре, который за счет репродукций на бело-золотых стенах и тянущихся вдоль них стендов со всякой разной архитектурной всячиной больше походил на музей, Финник понимает — он слишком устал даже для того, чтобы выпустить пар, разбив хотя бы самую мелкую вазу, коих тут было много. Все, чего ему хочется, так это запереться в подвале своего дома, где он хранит свои пожитки — Энни не знает об этой тайной комнате, поэтому всегда удивляется, откуда он достает дурь, — и накачаться до такой степени, чтобы уже никогда не проснуться. И он бы это сделал, если бы на него не наседало чувство долга — Энни, той самой девочке с окраины, что не раз возвращала его к жизни, какой бы бессмысленной она ни была, нужна помощь.       «А, быть может, тогда вместе…» — Финник обрывает нежданную мысль. Так ты хочешь решить все проблемы, Одэйр — суицид, да к тому же коллективный? Молодец. Лучше не придумаешь. Ты хотя бы понимаешь, насколько ты жалок, Одэйр? Насколько ты глуп? Насколько ты слабак? Насколько ты…       Финник морщится от головной боли, прикладывает ладони к ушам, падает на колени и сгибается пополам. Он не знает, кричит ли он, как обезумевший раненный зверь, потому что слышит лишь ту жестокую правду, что нашептывают его внутренние демоны.       Все победители немного сумасшедшие. А Финник — их главарь.       Кто-то осторожно похлопывает его по плечу. Сначала Финник не реагирует, но потом все же поднимает покрасневшие от слез глаза на того, кто его потревожил. Молодая темно-рыжая девушка в светло-сером брючном костюме и губами, выделенными помадой цвета фуксии, которой она надеялась скрыть тонкую белесую полоску шрама. Взгляд ее смотрит сострадательно, жалостливо, отчего Финнику становится только паршивее.       Безгласая кладет ему в ладонь сложенный несколько раз листок бумаги, прикладывает палец к губам и быстрыми шагами удаляется. Финник слышит гулкий стук ее каблуков.       Не понимая, что все это значит, он разворачивает и читает записку, которая действует на него самым удивительным образом. Всего несколько слов, написанные таким знакомым размашистым почерком, заставляют его выпрямиться, позволяют ему вдохнуть полной грудью и вместе с тем в краткий момент времени пережить бурю самых разнородных эмоций. Печаль и радость. Стыд. Желание умереть и стремление к жизни. Страх и беззаботность. Безвыходность и надежду. Любовь. Долг. Ответственность.

Не вздумай вешать нос. Есть человек, который нуждается в твоей помощи. Так помоги ей. С любовью, отец, мать, Майкл.