Colors of soul

      В полдень солнце самое коварное. Именно в середине дня оно ослепляет белым светом, отчего ты не можешь посмотреть на небо и приходится идти, уткнувшись носом в собственные ботинки. Припекает так сильно, что чувствуешь себя хлебом, посаженным в раскаленную печь, огненное светило жарит кожу, раскрашивая ее в красный цвет, и ты борешься с диким желанием скинуть с себя ненавистные одежки, броситься на всех парах в море, в его ласковые прохладные волны, которые смоют с тебя всю грязь, усталость, напряжение и тревоги. Увы и ах, пляж разрешается посещать лишь в специально отведенные часы и не без особой причины, и, не дай Бог, кто-нибудь из особо преданных миротворцев заметит нежеланного гостя в неположенное время.       Но, к счастью, все же существуют миротворцы, у которых есть сердце. Их самих не прельщает стоять весь день на страже в тяжелых мундирах и умываться собственным потом, уж что говорить про рыбаков и прочих работяг. Здесь главное знать, когда и какой миротворец заступает в караул, и, если повезет, то за скромную плату — монеты, еда или поцелуй прекрасной девы (или парня, снова же, зависит от того, какой вам страж попался) — в небольшом количестве можно было попасть на пляж во внеурочное время. Люди Дистрикта-4 не были такими уж бедняками, в отличие от дальних Одиннадцатого и Двенадцатого, и многие такую мелочь могли себе позволить.       Мало кто знает, что этот пляж не единственный в Дистрикте. Точнее, знают многие, но тот находится куда дальше и добираться до него куда сложнее, да еще по такому зною, поэтому забыли дорогу к нему. И лишь особо одаренные тщательно осведомлены обо всех его секретах.       — Не так быстро! — жалуется Энни, еле поспевая за убежавшим далеко вперед Финником.       Финник останавливается, оборачивается и, когда Креста оказывается рядом, упираясь руками в колени, пытаясь отдышаться, разводит руками. На его не по годам взрослом лице играет самодовольная улыбка.       — Всего пять минут, а ты уже умираешь, как тюлень на солнце! — смеется он чуть надломленно. Хоть он и в свои четырнадцать выглядит почти взрослым, лишь недавно его голос начал меняться, приобретать свойственную мужскую басовитость, поэтому иногда создавалось впечатление, будто бы он пищит.       — Я всего лишь человек, Одэйр, — все еще задыхаясь от жары и быстрого бега, пыхтит Энни. — К тому же, в отличие от тебя, я не обучаюсь в академии профи.       Энни не может сказать, что не рада каникулам. Ведь только на каникулах они с Финником видятся. Порядки в академии строгие, а обучение и подавно, поэтому, когда выпадали свободные дни — а те выпадали редко, — Финник и Энни, как старые друзья, проводили их вместе. Гонялись по городу, поднимая в воздух клубы пыли, громко смеялись, тем самым заставляя улыбаться усталых прохожих, помогали пожилым донести вещи до их домов и получали от них благодарностей и приятных слов больше, чем в свои дни рождения, и, если был удачный день, угощали сахаром каждого встречного. Хотя, правильнее сказать, угощал Финник.       Многие считают Одэйров мажорами исключительно из-за того, что мистер Одэйр раз в месяц позволяет себе и своей семье небывалую роскошь — рафинированный сахар. Но, как часто случалось, никто из домашних не успевал его попробовать, потому что на следующий день коробочка с запретным плодом оказывалась пустой. Не из-за того, что Финник так любит сладкое. Просто он забирал весь сахар с собой, отправлялся на продолжительную прогулку по Дистрикту и каждому прохожему, будь то маленькие дети, хлопотливые женщины, приятные бабуськи или суровые работнички, раздавал по кубику. И каждый будто бы становился добрее от такой мелочи. Одэйры не мажоры. Одэйры просто щедрые и светлые, как само солнце, и об этом можно было судить не только по бронзовым волосам и ярким глазам.       — Миссис Кэм, хотите кубик сахара? — обаятельно улыбается Финник, протягивая сладость маленькой сгорбленной старушке с чуть подслеповатыми серыми глазами.       Миссис Кэм в ответ смеется, принимает угощение и выдает:       — И очков не надо, сразу ясно, что перед тобой солнце Четвертого — Финник Одэйр.       Финника нисколечко не смущают ее слова. Он, в отличие от Энни, которая заливается румянцем при каждой похвале, воспринимает ее как должное и смущается лишь в том случае, если над ним правдиво шутят, да и то недолго. Не умеет он этого делать.       Финник продолжает усмехаться, и на щеках его появляются очаровательные ямочки, в которые Энни так любит тыкать пальцем.       — Вам не помочь донести вещи до дома? — предлагает она дружелюбно.       — Нет, спасибо, маленькая бабочка, — вежливо отказывается миссис Кэм. У старушки привычка давать каждому ребенку в Дистрикте интересные клички, и Энни она называет бабочкой за то, что та, когда бежит, словно порхает, и ей не хватает лишь пестрых крылышек за спиной. Миссис Кэм улыбается большим щербатым ртом и кивает куда-то вдаль. — Тем более, внучка уже тут как тут!       Рита Кэм — пятнадцатилетняя подруга Финника по академии, высокая, темноволосая, с очень острыми скулами и глубокими серыми глазами, как у бабушки, разве что не близорукими. Финник не забывает угостить и ее кубиком сахара, она по-дружески улыбается, и лишь потом внучка с бабушкой уходит.       — До свидания, бабочка и солнце! — кричит на прощание миссис Кэм.       Энни улыбается. Определение «солнце» — самое подходящее для Финника, ведь он всего парой простых движений и парой обычных слов может заставить весь Дистрикт выйти из уныния и надолго о нем позабыть, а своей улыбкой и смехом он словно лечит слезы, и неважно, какие для них были причины. Он не просто теплый и солнечный. Он сам — солнце.       — Не хотите ли вы, мисс Креста, кубик сахара?       — Чтобы ты сделал меня диабетиком? — усмехается Энни. Это уже третий за день, а сладкое семья Креста покупает очень редко, если почти никогда.       — Ну ла-а-а-дно, — сладко тянет Финник и издевательски медленно подносит сладость к своим губам. Дразнит ее, ждет, что она покажет темперамент. В итоге Энни не выдерживает, вырывает сахар из его рук, одним движением отправляет себе в рот, ухмыляется, показывает Одэйру фигу и, заливаясь жизнерадостным хохотом, упархивает, словно не издыхала от бега и невыносимо палящего солнца всего несколько минут назад.       ***       Они бросают обувь в тайник, обнаруженный во время одного из исследований дикого, давно позабытого пляжа, и Финник подворачивает светло-бежевые бриджи и расстегивает клетчатую рубашку, но не снимает совсем. Песок раскаленный, и им приходится в буквальном смысле дотанцовывать до того места, где берег омывается волнами и где они наконец смоют с себя пыль и грязь, собранную во время прогулки по Дистрикту. Когда прохладная вода касается их ног, они смеются и пихают друг дружку локтями, как будто играют в игру «кто первый упадет».       Порыв морского бриза слегка приподнимает юбку синего сарафана Энни. И хотя она реагирует мгновенно и опускает непослушную хлопковую ткань, ее щеки приобретают оттенок красного наливного яблока.       Финник удивленно округляет бирюзовые глаза, розовеет и плотно сжимает губы, пытаясь подавить смех, но это ему, естественно, не удается.       — Я видел больше, — хихикает он, хотя на самом деле ничего не успел увидеть, а просто хочет в очередной раз позабавиться над Энни.       Она краснеет пуще прежнего, топает ногой, из-за чего брызги летят в стороны, толкает Одэйра, параллельно осыпая его оскорблениями, которые только может знать тринадцатилетний ребенок, но при этом смеется — смеется долго, смущенно, искренне… пока не побеждает в игре.       Финник тщетно пытается устоять на ногах, но теряет равновесие и падает в воду, окатывая Энни фонтаном брызгов. В итоге они оба мокрые, а одежда облепила их тела; Энни до боли в животе хохочет, а когда Одэйр чуть приподнимается, зубоскалится и произносит что-то вроде угрожающего «ну, держись», убегает так быстро, насколько позволяет море. Финник бежит за ней, на лице его наигранный гнев, но глаза по-доброму сверкают. Он плещет в нее водой, она брызгается в ответ, не прекращая радостно вопить ни тогда, когда Финник толкает ее и она повторяет его эпическое падение в воду, ни тогда, когда они, промокшие до последней нитки, несутся к берегу, где продолжают свои беззаботные детские игры, по которым успели так соскучиться, что невозможно описать простыми словами.       — Смотри! — восклицает Финник и тычет пальцем куда-то вдаль. Что-то небольшое, овальное, темно-коричневое копошилось на берегу в нескольких шагах от воды.       Оказавшись ближе, они видят черепаху, молотящую ластами по воздуху, словно та просит о помощи; словно просит, чтобы ей помогли подняться, и она смогла бы неуклюжими шажками преодолеть расстояние, отделяющее ее от воды, и наконец отдаться морской стихии, которая унесет ее в неведанные ей ранее места. Финник тихо-тихо подходит к ней, боясь напугать, опускается на колени и осторожно переворачивает. Черепашка лишь на долю секунды прячет голову под панцирем, но потом словно чувствует исходящее от Одэйра тепло, понимает, что ей нечего бояться, и возводит на него взгляд маленьких темных глазок-бусинок. Затем совершает несколько на удивление быстрых шагов, входит в прохладную воду, и волна подхватывает ее, уносит прочь от берега.       — Счастливого плавания! — Энни и Финник машут ей вслед. На миг им кажется, что черепашка повернула голову в их сторону и как будто улыбнулась на прощание.       — Когда-нибудь и я уплыву в море, — негромко произносит Финник, когда черепаха исчезает из виду.       — Конечно уплывешь. Ты же по-любому будешь рыбаком.       — Не совсем так, — он задумчиво морщит брови. Потом смотрит на Энни и чуть-чуть улыбается. — Я хочу стать пиратом. Как в старых книгах. Управлять огромным, своим кораблем, бороздить моря, искать сокровища, учить попугая говорить… только обойдусь без деревянной ноги, крюка и повязки на глазу. И размахивать буду не шпагой, а трезубцем, — Финник усмехается. — Только не смейся. Я знаю, что мечта глупая, но… это же мечта.       Энни не смеется. Улыбается, но не смеется. Ей не хочется расстраивать Финника (если его вообще возможно расстроить), лишний раз напоминая, что мечты простых людей из Дистриктов так и остаются мечтами, поэтому подыгрывает.       — Надеюсь, ты не отправишься в морские странствия один?       — И не подумаю! Я буду капитаном, а ты моим старпомом.       Взгляд Финника прикован к линии горизонта, к которой медленно катилось солнце, окрашивая небо и море в немыслимые цвета. Энни незаметно любуется им: его аккуратными чертами лица, его острыми скулами, его глазами цвета моря и огромной палитрой оттенков.       Все дети верят во что-то необыкновенное. Во что-то волшебное, во что-то, что не объяснить простыми словами. Во что-то, что взрослым кажется глупым, абсурдным и далеким от истинных реалий. Но на то они и дети. Они верят в фей и русалок, вампиров и оборотней, говорящих животных и людей с крыльями, и верят они потому, что только так могут понять мир. Через сказки, мифы, легенды и невероятные истории.       Энни не является исключением. Энни верит, что у души есть оттенки. Что душа, подобно радуге, имеет несколько цветов, но их количество и яркость зависит лишь от человека. От его настроения, от его мыслей, от его восприятия окружающего мира, от его грез. И всякий раз, когда Энни смотрит на Финника, когда говорит с ним, когда смеется с ним, она удивляется тому, насколько радужна его душа.       Все вокруг желтое. Блики на поверхности моря, которые танцуют со скромными, тихими волнами. Песок, раньше раскаленный и колючий, а сейчас мягкий, чуть теплый, словно шелковый. Скалы, освещенные лучами закатного солнца. Волосы Финника, немного взъерошенные морским бризом. Даже душа его кажется как будто солнечно-желтой, ослепляющей светом все и каждого вокруг.       Финник щурится.       — Это не лодка твоего отца? Во-о-он там…       Энни разглядывает темное пятно, пляшущее по волнам. И хотя солнце слепит, выжимает слезы из глаз и практически лишает возможности видеть вдаль, она видит на корме эмблему в виде двух дельфинов, а когда на борту появляется до боли знакомый силуэт мужчины с длинным, чуть вздернутым носом, отбрасывает все сомнения.       Она, стараясь привлечь внимание, начинает выкрикивать имя отца — кричит громко, звонко, словно чайка, подпрыгивает на месте и размахивает руками. Фигура поворачивается лицом к берегу и приветственно машет рукой в ответ. Энни улыбается и, хоть не видит, но знает, что отец ее тоже улыбается, а когда он замечает за ее спиной Финника и наигранно-строго грозит указательным пальцем, она словно слышит его смех.       …уже уходя с пляжа, Энни спрашивает:       — Ты не боишься, что твое имя вытянут завтра на Жатве?       Финник поджимает губы. Правда в том, что за сегодняшний день он ни разу не вспомнил о предстоящей жеребьевке, которая отправит двадцать три человека на верную смерть. И пусть имя его внесено в Жатву всего пару раз, это не определяет его как везунчика. Везунчики живут только в Капитолии. Одэйр смотрит на Кресту, и на лице его мелькает тень улыбки.       — Я профи, ты не забыла? — говорит он, пытаясь скорее убить нарастающую тревогу, чем ответить на поставленный вопрос.       Смелое и немного самоуверенное заявление, если не утешает Энни, то заставляет прыснуть со смеху. Финнику ее веселье непонятно.       — Из тебя получается очень интересный профи, если учесть тот факт, что всего две недели назад у тебя был голос девочки.       Финник становится красным, как рак, и Энни еще больше заливается хохотом. Только она своими словами и действиями может заставить его смущаться. Она смеется, пока может, а он слушает ее смех и надеется, что это не последний раз, когда он его слышит.