Colors of soul

      В дни, подобные этому — страшные, темные, скорбные — не всегда небо подернуто тучами, воет холодный ветер, а промозглый дождь поливает землю, словно слезами. Солнце, как будто в насмешку, ослепляет своим величием, а птицы поют как ни в чем не бывало. Ведь им все равно, что решаются судьбы двадцати четырех человек, которые так и не успели толком понять, что это такое — жить.       Для Энни эта Жатва вторая. Она с содроганием вспоминает прошлый год и боится того, что ждет ее сегодня. Она пытается утешить себя, что она не единственная девушка в Дистрикте, что ее имя внесено в Жатву лишь несколько раз, но тщетно. Ничто не отменяет случайности.       Финник понимает ее беспокойство, поэтому ни на секунду не отпускает ее руки, пока они идут к регистрационному столу. Разница лишь в том, что беспокоится он по другому поводу, конкретно — не грохнется ли Энни в обморок, когда, если вытянут ее имя, добровольцем вызовется Рита Кэм. Финник попросил ее об этом накануне. Финник подготовился.       Они устроились в хвосте очереди, которая стремительно продвигалась вперед. Потные от волнения ладони Энни дрожат, из-за солнца, пыли и страха на глаза наворачиваются слезы.       — Финник, мне страшно.       Он воспринимает ее слова как сигнал, что нельзя стоять на месте, и отводит ее в сторону, подальше от толпы. Когда они отходят, Энни больше не пытается сдерживать панику, и слезы начинают стекать по раскрасневшимся щекам, пятная воротник бежевого платья.       — Энни, послушай. Все будет хорошо. Твое имя не вытянут, слышишь? Все будет хорошо.       Финник гладит ее по плечам, смахивает слезы с ее лица, но не уверен, что она его слушает. Энни не из тех, кого спасают слова, даже если она этого хочет. Вот и сейчас она пытается поверить тому, что говорит Финник, но осознает, что страх сильнее ее веры, что страх поглощает ее, как море во время шторма поглощает корабли, что страх не позволяет ей вздохнуть и запирает ее в маленькой темной каморке, стены которой с каждой секунды все ближе и ближе друг к другу и ждут, когда Энни не выдержит и закричит и, когда голос ее подведет, падет на пол мертвым грузом и стены раздавят ее, не оставив ничего, кроме пыли, потрохов и кровяных озер… Энни вздрагивает, всхлипывает и, словно вокруг на километр нет ни единой души, обнимает Финника, понимая, что только так она способна чувствовать себя в безопасности.       Несмотря на шлемы с темными стеклами, что закрывают лица миротворцев в тяжелых мундирах и с ружьями наготове, Финник знает: стражи с подозрением косятся в их сторону. Наверное, ждут, когда они убегут, чтобы пустить за ними в недолгую погоню ораву пуль. И Финник был бы рад уйти подальше отсюда, подальше от толпы, от Жатвы, от игр, уйти на милый сердцу пляж, уведя за собой Энни, и смыть с себя всю пыль, всю тревогу и наконец снять с груди тяжелые цепи и вдохнуть полной грудью, но нет у него такой роскоши. Ни у кого из них.       — Энни, — почти шепчет он, — когда все закончится, встретимся на пляже. Хорошо?       Креста не знает, будет ли у них такая возможность, но собирает волю в кулак и кивает. Даже чуть-чуть улыбается, хоть улыбка и получается натянутой, вялой, безжизненной.       Финник приподнимает ее подбородок, долго смотрит в глаза, которые даже заплаканными кажутся ему невероятно красивыми, ярче самой сочной весенней листвы, и целует в лоб. Все будет хорошо, маленькая Энни. Ты будешь жить.       ***       Регистрация позади. Тишина плотной вуалью окутала площадь, лишь цокот каблуков сопровождающей, наштукатуренной капитолийки в темно-синем, до невозможного смешном наряде, которая направлялась к шару с именами девушек, мешает насладиться ею.       Аккуратная дамская рука в сетчатой перчатке подхватывает маленький сверток. Девушки замерли. Энни даже дышать боится. И только Финник знает, что ей ничего не грозит.       — Первый трибут от Дистрикта-4 — Рита Кэм!       Рита, которая, казалось, готовилась выкрикнуть злосчастное «Я доброволец», неожиданно цепенеет и в недоумении смотрит на бумажку в руке сопровождающей. Лишь немного погодя, когда капитолийка начинает ее окликивать и манить к себе на сцену, Кэм стряхивает с себя неуверенность и медленно идет на зов.       Финник чувствует себя неловко, немного виновато, хотя понимает, что это не он распорядился так, чтобы вытянули имя Риты, и что ему хотелось бы, чтобы это был кто-то другой, но ведь в целом его план увенчался успехом, так? Ведь он хотел, чтобы Энни не попала на игры — именно так и случилось. Энни будет жить. Она не попадет на арену. Теперь все будет хорошо.       На другой стороне площади он словно слышит, как Креста переводит дух. Финник опускает голову, чтобы никто не узрел его торжествующей улыбки. Перед глазами он уже видит, как после окончания Жатвы несется в толпу, отыскивает Энни, которая бросается ему в объятия и плачет, только в этот раз от облегчения, они смеются, радуются, что сегодня удача действительно была на их стороне, а потом знакомым всем дуэтом солнца и бабочки летят на пляж, где их встречают крики обнаглевших чаек, ласковое море и укутанный белой пеной песчаный берег; они снимают с себя ненавистные, пропотевшие одежки, входят в воду, смывают с себя все то, что накопилось за день, и продолжают вчерашние игры, только в этот раз они еще более беззаботные, еще более счастливые, еще более благодарные за то, что прожили еще одну Жатву и до сих пор…       — …Одэйр!       Финника словно окунули в воду, по которой пустили электроток. Он бешено крутит головой по сторонам, искренне надеясь, что в Дистрикте-4 есть его однофамилец, что это его призвали выйти на помост и что мечты Финника, из-за которых он прослушал еще одну речь сопровождающей, не напрасны и не канули в Лету, но понимает, что у него отобрали почву из-под ног.       Несколько сотен, если не тысяч пар глаз смотрят на него.       Энни, которая, казалось, только что повеселела, прижимает руку ко рту, боясь закричать.       Финник позаботился о том, чтобы она жила, совсем забыв о том, что тоже смертен.       ***       Энни до сих пор помнит день, когда судьба свела бабочку и солнце.       Природа была на удивление великодушна. Было по-летнему жарко, но с моря дул приятный ветерок, который не позволял изнывать от зноя. Комья облаков лениво плыли по ярко-синему небу, а лучики солнца, подобно озорным детям, играли в догонялки и без стеснения заглядывали в самые темные углы и самые узкие щели. Пятница. Конец рабочей недели. И совсем немного оставалось до дня рождения главы семьи Креста.       Семья Энни никогда не могла похвастаться финансовым положением, но праздники все равно справляли со всеми необходимыми атрибутами — скромным праздничным столом и такими же скромными подарками. Обычно Эмили и Энни дарили в подарок родителям поделки своими руками, от которых не было практически никакого толку, хоть и получались они достойными похвалы. Но в том году сестры решили копить — копилкой послужила старая бутылка из-под рома, на которой неумелой детской рукой синими буквами было написано громкое «на падарки», — чтобы подарить что-то полезное. Мистер Креста тогда жаловался, что не помешало бы обновить рыбацкое снаряжение — старое медленно приходило в негодность. Скудных сбережений сестер не хватило бы на что-то стоящее, но на парочку спиннингов или моток хорошей бечевки для морских узлов — пожалуйста.       На том и порешили и однажды с рассветом они направились знакомой дорогой на рынок. В Дистрикте-4 было несколько черных рынков, но лишь на одном из них торговали воистину добрые люди, которые не только не отличались ложью и лестью, но и словоохотливы, и сестры Креста, бывало, надолго задерживались, слушая дружественные придирки близнецов Уоттерсов, временами сквернословные песенки барда, который именовал себя пиратом Воробьем*, и рассказы старухи Лейс, которая также торговала пирожками с рыбой и морскими водорослями. Помнится, однажды Эмили спросила у нее, почему у рынка такое странное название — Байкал. На что Лейс поведала длинную историю об озере, которое было глубже самой глубокой впадины, а вода в нем была чище самой искренней слезы.       Энни уже не помнит, из-за чего они с Эмили поругались, да и была ли эта ссора настолько серьезной, чтобы из-за нее убегать в неизведанные ранее дебри Четвертого. Так или иначе, Энни заблудилась. Уставшая, голодная, с чумазым от слез лицом, она плелась куда-то вперед, надеясь, что нужная ей дорога найдется сама, но тщетно. Никто из прохожих не остановил ее, не спросил, кто она и откуда, и даже на миг не подумал о том, чтобы помочь. В этом районе, как поняла пятилетняя Энни, люди не отличались радушием.       Дело близилось к обеду. Солнце скрылось за облаками, которые с каждой минутой становились все серее и серее, как будто готовились пролить на землю потоки своих горьких слез.       Энни упустила тот момент, когда споткнулась и до крови разодрала коленки. Теперь она уже не хныкала от усталости и страха. Казалось, ее несчастные рыдания слышал весь Четвертый, но никто на них не откликался. Кроме местных детей, гонявших мяч неподалеку, которые окружили маленькую девочку, чей плач ни на секунду не прекращался.       Она помнит их насмешки, которые были острее ножей. Помнит их ухмылки, жестокости которых позавидовал бы любой злодей из книжки. Помнит эти противные слова — «малявка», «плакса», «замарашка». Помнит, как один из шайки предложил отобрать у нее ботинки, а саму закидать камнями. И до сих пор Энни думает, что людей, кровожаднее этих детей, она не встречала и вряд ли еще когда-нибудь встретит.       И тут пробился сквозь тучи солнечный луч.       — Ребят, да ну вас! — сквозь толпу пробрался мальчик. Совсем ненамного старше Энни. Бронзовые волосы неопрятно растрепаны. Красная футболка, в которой поместилось бы двое таких, как он. Глаза — единственные, что смотрели на Энни не с презрением, а с пониманием — необычного бирюзового цвета. Энни сперва даже не поверила, подумала, что это просто блик или игра ее воображения, ибо привыкла, что у людей, которых она встречала, глаза либо серые, либо коричневые, либо в редких случаях — зеленые.       И улыбка, в чью искренность невозможно было не поверить.       Мальчик протянул ей руку и помог подняться. Злые дети, решив, что больше здесь делать нечего, разошлись.       Спаситель Энни внимательно осмотрел ее израненные коленки и покачал головой.       — Раны надо промыть. Тут рядом есть колодец. Не очень больно? Идти можешь? Я, кстати, Финник. А тебя как зовут?       — Энни.       Финник улыбнулся, отчего на душе у Энни стало теплее и даже неприятное жжение, заставляющее ее непроизвольно прогибать коленные суставы, казалось, отступило.       — Ну что же, Энни, тебе повезло, что я был рядом. Местные люди, мягко говоря, не отличаются сочувствием и не очень жалуют плакс.       — Я не плакса! Я просто… просто… заблудилась. Мы с сестрой шли выбирать папе подарок, потом мы поругались и я… убежала. И оказалась здесь. И мои коленки… но я не плакса. Мне просто больно, но я не…       — Я разве обвиняю тебя? — мягко прервал ее Финник. — Я просто хотел сказать, что здешние не любят тех, кто плачет. А ты, наверное, из тех районов, где люди добрые, я прав?       Энни кивнула.       — Где ты живешь? Я тебя провожу, чтоб наверняка. Только сначала к колодцу.       После того, как Финник осторожно промыл ее раны, к которым приложил листья подорожника, он, как и обещал, повел ее домой. Он знал весь Дистрикт вдоль и поперек, поэтому моментально сориентировался и нашел нужную дорогу. Финник оказался невероятно разговорчивым, так что идти, не заведя беседу с ним, было невозможно.       — Почему те дети были такие злые? — спросила Энни.       — Некоторые из неблагополучных семей, а некоторые — будущие профи. И я тоже.       — Но ты не злой.       — Значит, я живое доказательство тому, что бывают не только профи сильные и злые, — усмехнулся он, и в его словах не было ни капли самоуверенности.       Как и обещал, он привел Энни домой, где ее уже ждали напуганные до полусмерти родители и стыдливо прячущая взгляд старшая сестра. Она никогда не забудет этот момент. Момент, когда она увидела знакомые лица на крыльце и, оглашая криками округу, кинулась прямо в объятия отца, который, казалось, забыл о своем святом обете никогда и ни при ком не плакать; когда мать испугалась от вида ран на коленках маленькой Энни и сломя голову помчалась в дом за аптечкой; когда Эмили осадила ее потоками извинений и сестры договорились больше никогда не ссориться; момент, когда мальчик с окраины, желая всего лишь помочь раненной заблудившейся девочке, что давилась собственными слезами и криками, вошел в ее жизнь снопом праздничных искр.       В окружении Энни всегда было только два человека, которых она называла друзьями. В прошлом году имя Эмили вытянули на Жатве. Она не вернулась.       И в этом году, не изменяя традициям, игры отбирают у нее самое дорогое.       Энни встряхивает головой, отчего волнистые локоны каштановыми лентами рассыпаются по плечам и спине. Не время делать поспешные выводы и ни в коем случае нельзя недооценивать Финника. Энни его знает — если он чего-то захочет, он этого добьется. А он, безусловно, хочет выжить.       Впереди раздается коллективная дробь шагов — и навстречу Энни идут Одэйры. Почти полным составом.       Миссис Одэйр всегда нравилась Энни и она всячески поощряла их с Финником дружбу — говорила, что это хорошо сказывается на его самолюбии и что именно это мешает ему стать кем-то, кроме себя самого. Поэтому Энни не удивляет ее жест доброй воли — миссис Одэйр наклоняется и крепко обнимает ее. Энни слышит, как она затаила дыхание и изо всех сил пытается не всхлипывать.       Мистер Одэйр в плане эмоций скуп, его взгляд сер и отстранен, но Энни догадывается, что ему, если не кричать, то хочется что-нибудь разбить, ибо эта черта есть и у его старшего сына, а они слишком похожи друг на друга. Что до Одэйра младшего, до чьей первой Жатвы остается еще три года, то Энни видит, как он растерян и как его взгляд светло-ореховых глаз — единственное, что он взял от матери, — блуждает по нежно-кремовым стенам, увешанным живописными картинами, которые изображают великую и одновременно ужасающую морскую стихию. Маленький Майкл долго смотрит на Энни, девочку, которая так часто бывает у них в гостях и которая так любит вместе с ним и Финником по весне пускать бумажные кораблики, и в глазах его читается лишь один вопрос.       «Все будет хорошо, не так ли?»       Энни не отвечает, потому что боится ложных надежд.       Одэйры уходят. Энни идет дальше. Находит нужную ей комнату — дверь чуть-чуть приоткрыта. Спокойно. Просто зайди. Просто скажи что-нибудь. Просто не разревись.       Энни делает глубокий вдох и легонько толкает дверь. Раздается неприятный скрип.       Финник, до этого чуть сгорбленный и вперившийся взглядом в красные, закрывающие огромное окно занавески, подскакивает и оборачивается на звук.       Он до сих пор в шоке. До сих пор не принимает за истину, что попал в сети, как неосторожная рыбешка. Бирюзовые глаза встревоженно блестят, в них застыло выражение непонимания и страха, расползающегося внутри, подобно чуме, а с лица сошла улыбка, которую, как верила и надеялась Энни, никогда не сотрет, не выведет, словно ненужный мазок краски на холсте, ничто существующее в мире — ни горе, ни гнев, ни отчаяние. К сожалению, стереть можно все, достаточно лишь иметь в своем арсенале хороший растворитель.       Энни верит, что у души есть оттенки. Что душу человека, ее состояние, можно увидеть, можно прочувствовать. Особенно если этот человек дороже тебе всех сокровищ мира.       Она срывается с места и падает в его объятия. Утыкается носом в его плечо — рубашка пахнет солью и утренними слезами. Ее слезами. Энни держится. Финник не выпускает ее из рук. Распутывает узелки ее волос. Слышит стук сердца. Взволнованный, быстрый, частый. Как будто маленький человечек засел в ее груди и стучит молоточком по ребрам, надеясь пробить себе выход наружу. Тук-тук-тук.       — Скажи, что ты вернешься, — бубнит Энни ему в плечо.       — Я вернусь, — отвечает Финник и прикусывает язык за неуверенность в голосе.       — Ты должен вернуться. Ты умный. Ты сильный. Ты ловкий. Ты можешь любого обвести вокруг пальца. Ты знаешь, как всем понравится. Тебя все любят. Ты просто не можешь не вернуться! — Энни почти кричит, пытаясь, скорее, утешить саму себя.       Потому что все, что говорит она, Финник знает. Но не все знания даруют покой.       Энни поднимает на него взгляд и приглядывается, собираясь запомнить и навсегда удержать в памяти полную картину его профиля. Даже самую маленькую морщинку в уголке глаз, даже самую крохотную родинку на лице, притаившуюся среди россыпи веснушек.       Все вокруг в красных оттенках. Плотно задернутые шторы, которые не разрешают солнцу заглянуть в гости; и лишь самым хитрым маленьким лучикам удается выведать, что же происходит в затемненной комнате. Волнистые локоны Энни, до которых дотронулся один из таких озорных лучиков, окрасив их в цвета крови. Прыщик на щеке Финника — маленький изъян на идеальном юношеском лице. Даже душа его как будто светится красным сигналом тревоги.       Он профи. Но даже это мешает ему не бояться. Даже это не отменяет того, что он может не вернуться живым.       Энни знает, она понимает, что если не сделает это сейчас, то потом, быть может, будет поздно. Она вдыхает полной грудью, прогоняет неуверенность и остатки сомнений, за долю секунды раскладывает все мысли и чувства по полочкам… и целует его. Неумело, по-детски наивно, впервые. Громче любых слов.       — Что бы ни случилось… ты не забудешь этого. Никогда. Так ведь?       Он отвечает прежде, чем она, осознавшая, что больше физически не может находиться в этой комнате, убегает прочь.       — Да. Не забуду. Именно так.       ***       Первое, что сказала Мэгз в напутствие своим трибутам — произвести впечатление. Именно тогда Финник раскрыл главный секрет — чтобы победить в играх, нужно не только уметь драться и знать основы выживания. Чтобы победить, нужно быть привлекательным. Нужно уметь улыбаться несмотря ни на что. Нужно уметь гипнотизировать одними лишь словами. Нужно уметь покорять. И Финник все это умел.       Он оказался одним из младших, но это никак не сказалось на его умениях. Во многом он даже превосходил профи из Первого и Второго, что были не только старше, но и гораздо крупнее, физически сильнее его, преимущественно благодаря всеми известному закону: нехилые габариты приравниваются к медлительности и неповоротливости. И был у них огонь в глазах, как и у всех профи, с которыми Финник учился в академии. Огонь беспощадный, огонь кровожадный, огонь, желающий спалить все вокруг. С первого дня тренировок Финник зарекся, что не вступит с ними в союз. Но не Рита, что согласилась на альянс. Возможно, поэтому их дружеские отношения покрылись трещинами. Или все из-за того, что вернуться домой из них может лишь один?       Все шло, как по маслу. Финник заработал десять баллов на показательном выступлении. Очаровал зрителей на интервью, для которого команде подготовки соскребла с его лица и без того немногочисленные подростковые прыщи и вычистила грязные поры. Процедура не вызвала у Финника никакого восторга и он, признаться, даже начинал скучать по крохотным, почти невидимым черным пятнышкам на своем носу. Странные все же люди в Капитолии: жирок на животе — признак достатка — презирают, старость — знак долгой жизни — отрицают, проблемную кожу — метку взросления — замазывают. Но, так или иначе, чистое лицо и истинное обаяние окончательно закрепили за Финником статус самого любимого спонсорами трибута шестьдесят пятых Голодных игр.       Именно всеобщее обожание уже в самом начале игр частично определила его, как победителя. Спонсоры одаривали его подарками, пока остальные трибуты умирали от голода, обезвоживания, инфекций и безоружности. В этом сезоне хорошенько поживиться не удалось даже профессионалам — на следующее утро после начала игр все у Рога Изобилия, что осталось бесхозным, смело волной. Десять трибутов пало еще в резне. Остальные укрылись в джунглях. Около половины из них сгинуло в первые три-четыре дня. Выжившим оказалось худо. Всем, кроме Финника. Капитолийцы влюбились в него настолько, что не поскупились на воистину самый дорогой в истории Голодных игр подарок — трезубец, и тем самым сократили ожидание финала.       Отец учил Финника плести сети и на арене этот навык стал жизненно необходимым. Одэйр создавал невероятно хитроумные и совершенно незаметные ловушки из лиан, сухих прутьев и бечевы, что сумел прихватить вместе со скромным двухдневным провиантом у Рога. Но одно дело просто поймать человека в сети и совсем другое — убить. Человек — не рыба. Хотя, если подумать, и того, и другого убиваешь ради одного — жизни. Финника не приводила в восторг перспектива убивать ради жизни и его пугало, с какой легкостью он закалывал трибутов, попавших в сети, словно те действительно были просто рыбами, но не показывал вида, что его это заботит, потому что понимал — только так можно победить. Убивая. Забыв обо всех чувствах. Либо они, либо он. А он хотел вернуться домой.       Так дело дошло до финала. Профи, пожалевшие, что не убили Финника в самом начале, а заодно и готовившиеся разорвать свой скромный союз, решили отыграться на Рите. Одэйр, прячась за деревьями, видел неравное противостояние. Трое против одного. У нее не было шансов против топора и двух секир, атаковавших одновременно. Вряд ли Финник когда-нибудь забудет эту сцену и скорбь, тяжелым плащом повисшее на его плечах. Они слишком долго дружили до игр, чтобы это могло просто так забыться, как страшный сон.       На следующий день их оставалось всего четверо. Профи разделились, чтобы найти Финника. Двое из них — оба из Второго — угодили в сети. Это был единственный случай, когда Финник убивал без сожаления.       В финале его соперник — крепкий парень из Первого лет восемнадцати с пепельно-белыми волосами — и он здорово потрепали друг друга. На арене это был первый раз, когда Финник лишился сил. Эш — так звали парня — слишком уверенно держал в руке топор и слишком хорошо умел им пользоваться. Трезубец, несмотря на то, что имел большее преимущество, проигрывал. И проиграл бы, если бы во время неудачного замаха кончик его лезвия не задел и не разорвал артерию на шее Эша. Он упал на колени, его тело содрогалось от предсмертной агонии, но рука все еще держала топор. Трезубец легко вонзился в грудь Эша, заставляя его замереть навсегда.       Искалеченный, побитый, смертельно уставший, Финник выронил из рук трезубец и рухнул рядом с телом соперника. Размазывая кровь по лицу и пытаясь отдышаться, он видел, как в сумеречном небе появился портрет Эша. Затем послышался шум, с которым обычно прилетает планолет, и голос распорядителя игр разорвал тишину торжественным заявлением.       — Дамы и господа, позвольте представить вам победителя шестьдесят пятых Голодных игр — Финник Одэйр, Дистрикт-4!       ***       Энни с самого утра стоит на перроне, укутавшись в мамину шаль, то и дело теребя мохнатые кисточки меж пальцев. Волнение соленым, бурным течением струится по венам, оставляя в них крохотные кристаллики соли, которые начинают щекотать и слегка покалывать внутри. Холодный бриз пробегается по непокрытым девичьим плечам, вызывая поток мурашек. Девушка вздрагивает и натягивает платок чуть выше.       Скоро должен приехать Финник Одэйр. И Энни так хочется увидеть его первой, обнять его до дрожи в руках и столько всего сказать. Сейчас он выйдет из вагона, и Энни бросится ему на встречу, начнет говорить про то, как скучала, как ждала его, а он по обыкновению тепло улыбнется и прижмет ее к себе в ответ.       Девушка каждые пять минут выглядывает из-за стены, надеясь увидеть приближающийся поезд. Она поднимается на носочки и смотрит-смотрит, не отрываясь. Постепенно на платформе появляются люди. Стая зевак, еще не до конца проснувшиеся жуют на ходу корку хлеба. Рабочие, проходя мимо, ненадолго останавливаются, желая хотя бы одним глазом посмотреть на молодого победителя. Девушки из богатых районов прихорашиваются, , одна протягивает подруге зеркало с расческой, пытаясь украдкой накрасить ресницы уже засохшей тушью. Очень дорогая вещь, но богатые папаши этих девиц имеют связи в Капитолии, поэтому изредка могут побаловать своих дочерей подобной роскошью. Все толкаются, пытаются подойти ближе к рельсам, но Энни пришла сюда самой первой, поэтому она упрямо продолжает стоять, иногда чуть отталкивая слишком наглых девчонок. И вот уже слышен протяжный гудок, и капитолийский экспресс тормозит возле станции.       Вся толпа бежит к главным дверям, и Энни будто бы заранее угадывает, где окажется эта главная дверь, поэтому она оказывается точно перед ней. Толпа визжит, хлопает, улюлюкает, скандирует одно имя в унисон, желая наконец-то увидеть победителя. Двери распахиваются, и все ахают. Даже Энни слегка отступает в легком волнующем шоке, как только видит его.       Финник будто бы светится, но совсем не так, как привыкла Энни. Сверкающий золотой костюм, белозубая улыбка, светящиеся от восторга глаза, будто бы сама кожа усыпана мелкими блестками. Одэйр улыбается на камеру, спускаясь с лестницы. Толпа кричит, протягивает к нему руки, а Креста стоит, не шелохнется. Она ждет, пока он ее наконец-то заметит, ведь вот она, прямо перед ним.       Но его взгляд скользит словно сквозь нее. На мгновение они все-таки встречаются глазами, но Финник сразу их опускает.       — Финник! — окликает его Креста, пытаясь привлечь его внимание, но тот будто бы не слышит. Спустившись на платформу, он проходит мимо нее, больно задевая плечом. Финник продолжает рассылать воздушные поцелуи, здороваться с теми, кого даже раньше даже не знал.       Толпа толкает, отпихивает Энни, стараясь поспеть за победителем. Девушку чуть не роняют на рельсы, Креста вовремя успевает удержаться за железный поручень. Она остается одна на платформе, слышит звуки толпы, приветственные речи Одэйра. Все это постепенно затихает вдалеке, а Энни не может сдвинуться с места. Слезы вскипают на глазах, скользят по бледному лицу маленькими прозрачными каплями и с еле слышным стуком ударяются о железный пол, обида жжет внутри, режет ребра, которые пытаются сдержать истерику, которая бьются наружу. Ощущение, словно жилку сердца подцепили крючком и начали одну за другой вязать петли. Руки дрожат, Энни стаскивает с себя платок, от которого стало невыносимо жарко, срывается с платформы и бежит прочь, стараясь заглушить им вырвавшиеся наружу рыдания.       ***       Каждый день Энни задается всего одним вопросом: «Куда делся прошлый Финник?» Что произошло с искренним парнем, который буквально вчера улыбался ей самой яркой, настоящей улыбкой, который по-дружески хлопал по плечу при встрече и, чуть приобнимая, говорил, что сегодня ее волосы пахнут ромашкой? У Финника всегда было очень острое обоняние, поэтому он мог улавливать едва заметные запахи. Например, он мог почувствовать, когда Энни споласкивала волосы раствором с травами лаванды, а когда с ромашкой. А когда он улавливал терпкий запаха древесины, то сразу знал наверняка, что она была у Грэга — местного столяра, к которому Энни частенько забиралась в мастерскую, чтобы посмотреть красивые резные игрушки. К сожалению, его труды были по карману только богачам, но девушке нравилось просто наблюдать, как старый добрый Грэг ловко мастерит чудесные фигурки из обыкновенного куска дерева.       Раньше Энни боялась, что ее имя вытянут на Жатве. Теперь этот страх мерк по сравнению с боязнью потерять связь с Финником. Ей хочется обнять его, утешить, сказать, насколько она скучала, но он будто бы поставил невидимый барьер, а Энни бьется о него, словно птица о стекло. Каждый раз все сильнее и сильнее. И однажды удар может быть настолько больным, что птица упадет без чувств.       После приезда победителя 65 Голодных Игр Четвертый дистрикт оживился как никогда. Всюду были слышны хвалебные песни, на каждом углу шептались о Финнике Одэйре — мальчике-легенде, о юноше, сумевшем в 14 лет заполучить золотую корону, побивший все рекорды, ведь ранее никто даже не мог представить, что такое возможно. «Мальчик-легенда», «Четырнадцатилетний герой», «Малыш из дистрикта номер 4 — победитель?» — пафосные заголовки Капитолийских газет кричали о невероятном событии. Даже в сам дистрикт в этот раз завезли несколько экземпляров для местных жителей.       Энни смогла увидеть Финника только спустя неделю. При виде друга у девушки внутри что-то болезненно сжалось. Хотя выглядел новый победитель великолепно: здоровый цвет лица, улыбка на лице, дорогая одежда, запах дорогого одеколона чувствовался за несколько шагов. Но Энни казалось, что он будто бы неживой. Словно дотронешься до него, и он сломается. Журналисты бегали за победителем, расспрашивали его близких, знакомых, поэтому Энни никак не давали побыть с ним вдвоем. Рядом с Финником все время находилась группа незнакомых Энни людей, они бегали вокруг него, галдели, снимали на камеру, так и пытались дотронуться до легенды, и Одэйр дружелюбно им отвечал. Энни старалась тоже держаться поближе, ее не прогоняли, ей хватало того, что она видит здорового, веселого Финника. «Нужно лишь немножко подождать» — убеждала себя Энни. Сначала Креста радовалась его постоянной улыбке, широким жестам, блестящим от счастья глазам. Она надеялась, что все хорошо, что Финник пережил этот ужас и довольно быстро пришел в себя. Но однажды, когда они все-таки остались наедине…       Энни никогда не видела его таким опустошенным. Парень мог часами сидеть на пирсе и безэмоционально смотреть в одну точку. Стоило капитолийцам уехать, как улыбка стерлась с лица, кожа побледнела, загар будто бы осыпался, было видно, как сквозь обессилевшее тело выглядывали обломки души. Казалось, будто бы они острыми краями резали плоть, разрушались, а потом пеплом оседали где-то в подреберье. Девушке стало страшно. На все вопросы Одэйр отвечал односложно, расплывчато, иногда и вовсе сердился на Энни за излишнее любопытство, бывало, даже срывался на нее. В руках он все время вертел старый канат, будто бы единственным его желанием было накинуть петлю себе на шею. Креста начала замечать мозоли на его ладонях, мешки под глазами залегли фиолетовыми пятнами, Финник все время ходил сонным, стоило ему хотя бы на несколько секунд прикрыть веки, как через мгновение он распахивал глаза, в них мелькала тень ужаса, а потом медленно гасла, исчезая где-то в подсознании. Несколько раз в неделю Финник приходил за Энни к ней домой, и потом они шли до берега моря, не говоря ни слова. Сидя рядом на берегу, они по-прежнему молчали, изредка встречаясь взглядами. Энни боялась его коснуться, опасаясь срывов, боялась лишний раз что-то сказать, чтобы не показаться назойливой. Ей было достаточно просто чувствовать его присутствие. Финник оставался по-прежнему холоден, но со временем, они постепенно начали разговаривать на какие-нибудь обыденные темы. Однажды, наблюдая за тем, как Энни плетет сеть из старых канатов, стоя по колено в воде, Финник подошел ближе, чем позволял себе раньше.       — Сделай два оборота вокруг пальца, чтобы было прочнее, — Энни удивленно обернулась. Финник на редкость разговорчив сегодня.       — Хорошо, спасибо, — девушка сделала еще одну петлю.       Она затянула узел. Финник подошел еще чуть ближе и молча, аккуратно заключил ее в объятия, а затем сомкнул руки на ее плечах так сильно, словно пытаясь выразить всю ту благодарность девушке за то, что она осталась с ним. Энни от неожиданности застыла, а потом обняла в ответ, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете.       Постепенно все начало налаживаться. Финник снова научился улыбаться, смеяться, он мог беззаботно гулять по дистрикту, играть в догонялки с Энни и разговаривать как ни в чем не бывало. Не так как раньше, но намного лучше, чем первые дни после приезда. Так проходит год, пока Одэйр не уезжает в Тур Победителей. После него он вновь возвращается разбитым, понурым, он неделю не выходит из дома, а на стук в дверь отвечает молчанием.       Игры заставляют детей повзрослеть.       А спустя еще два года Энни и вовсе не узнает Финника Одэйра. Ей кажется, что его подменили. Ее Финника, его друга, солнечного мальчика, который освещал путь, был чем-то вроде живой надежды, заменили на сломанного, холодного душой, озлобленного на весь мир человека, умеющего в мгновение поменять звериный оскал на белозубую, дружелюбную улыбку. И между этими эмоциями миллионы промежуточных, настолько похожих друг на друга, что сама Энни путается, пытаясь разобраться, что происходит с ее другом детства. Она все чаще слышит о передрягах, в которые он попадает. То устроит бунт на каком-то из праздников, то изобьет кого-то до полусмерти. И самое ужасающее — во всех новостях, обличающих непристойные проступки Финника Одэйра, фигугировали такие заставляющее трепетать от страха и замешательства фразы, как «в состоянии алкогольного опьянения» и «обнаруженные в крови следы наркотических веществ». Энни даже не может его увидеть, поговорить, объясниться и попытаться помочь, ведь Финник почти не бывает дома. Он пропадает в Капитолии на несколько месяцев, приезжает незаметно и ненадолго. Душа ноет, рвется, затягивается в узел, как только она слышит имя Финника Одэйра. Самое страшное — это ждать, видеть, как близкий тебе человек медленно угасает, рассыпается на осколки, но не иметь возможности что-либо сделать, помочь.       Однажды Энни слышит, что Финник Одэйр прибывает сегодня ближе к вечеру. И твердо решает, что в этот раз она сделает все, лишь бы разобраться и предотвратить тот ужас, который творится с мальчиком, чьи солнечные лучики души освещали даже самые темные и холодные закоулки Дистрикта-4.