История одного злодея

I

Следующий день был завёрнут в траурные одежды. Тоска и боль порождали воспоминания, которые Гастон безуспешно старался забыть. Маменька хлопотала по хозяйству, когда я нашел «спящего» мышонка. Я поспешил рассказать ей, что увидел. Как я был глуп и наивен тогда. Матушка подошла ко мне и прошептала на ухо так, будто это было великой тайной: — Он не спит, малыш. Он ушёл в мир иной. Конечно же, повинуясь детскому любопытству, я поспешил поскорее узнать от неё, как он мог уйти, если его маленькое тельце всё ещё здесь, и что же это за загадочный «иной мир». Мама ничего не отвечала. Она подобрала мышонка, закутала его в кусок ткани и взяла меня за руку. Мы пришли на задний двор. Там она руками выкопала небольшую ямку — такую, что там смогло бы поместиться только куриное яйцо, и, опустив сверток, прошептала: «Что рождено было землёю, то в неё и вернётся». Я смотрел на неё как заворожённый, и мне вдруг всё стало ясно без слов. Я понял, что это за «иной мир», узнал, что сталось с этой мышкой… Казалось, будто это слово, эта мысль сама закралась мне в мозг. Тогда я узнал, что такое смерть. Той ночью я не спал. Я думал о том, почему этому мышонку надо было умереть, за что, но не нашёл этому нужного объяснения. Я спрашивал себя, почему не умер мой отец, а после долго представлял, как вольготно жилось бы нам с матерью без него. И тогда я пришел к выводу, что рано или поздно умирают все, вопрос лишь в том, когда это произойдёт. После я узнал, что умирают обычно старые люди, и очень тому радовался, ведь моя мама выглядела очень молодой и живой, несмотря на многочисленные раны и синяки; а отец — напротив, казался очень старым. Я думал так потому, что у него всегда были заплывшие глаза и морщинистая, обвисшая кожа на щеках и животе, а ещё он часто вздыхал, будто вот-вот испустит дух, и это меня несказанно радовало…

II

В коридоре травник столкнулся с Хэтвэллом, и они вновь разговорились: — Хэтвэлл, в тот раз ты так и не сказал мне, какова же цель твоего приезда? — Гастон, я ведь уже упоминал, что я купец. А с вашей провинцией я ещё не был знаком. Вот и приехал, чтобы обменяться товарами с местным купечеством. К тому же сам принц пригласил меня посетить замок, пообещав, что выделит мне отличные покои. Это показалось Гастону странным. С чего бы Равиду потребовалось звать незнакомого человека в поместье? — И что же ты ему продал? — поинтересовался лекарь. — Ему — ничего. Он лишь тщательно осмотрел мои товары, но ничего не взял. Похоже, он был разочарован, — последнюю фразу Хэтвэлл произнес так тихо, что его было едва слышно. — Мне кажется, я приехал в неподходящее для вас время. Это очень странно, что смерть короля вдруг стала явной при моём присутствии. — Не стоит так говорить. У стен есть уши. — Гастон опасался за своего друга, и ему казалось, что всё это было отнюдь не напрасно. — Когда ты уезжаешь? — произнёс он чуть более бодро. — Как только прекратится этот ужасный ливень! — воскликнул мужчина. — Страшно подумать, как долго он ещё может длиться. Так что, пока природа не проявит милость, я останусь здесь. Гастон быстро простился с другом и направился в свои покои. Новые мысли донимали его. Пока бушевал этот неугомонный странник ― ливень, Гастон оказывался отрезанным от внешнего мира. В этом были как благие стороны, так и дурные. Одним из недостатков являлось то, что лекарю было совершенно нечем занять себя. Оставалось лишь открыть книгу о травах и искать то, что было ведомо лишь ему. Ветер с дождём помешались. Они бушевали, крушили и ломали всё, что попадалось на пути. Ливень бился о каменные опоры замка, и многим было страшно, что это неистовство пробьёт камень, размоет основание, и весь замок падёт в этот же миг. Деревья хлестали себя и друг друга по бокам листьями и ветками, ревели, что-то хотели сказать — но их никто не понимал, а потому они принимались выть пуще прежнего, стараясь перекричать бурю. Но тщетно. Никто не мог понять, за что природа гневалась на них. Но, быть может, она вовсе и не гневалась. И, быть может, не на них.

III

Но всё случилось не так, как мне хотелось. В очередной раз мать велела мне прятаться. И я, повинуясь страху, послушал её. Отец кричал. Он бил посуду, стараясь попасть в маму, валил стулья, кричал и, когда добирался до матери, бил её наотмашь. Я смотрел. Я смотрел и не мог ничего сделать, я не хотел ощущать боль, не хотел знать, каково сейчас ей. Отец повалил её на дощатый пол и молотил кулаками по лицу, животу и рукам. Он избивал её, называл шлюхой и ведьмой. Впервые она издала протяжный стон и, тихо закашляв, перестала дышать. Я видел, как её дух покидает тело, видел своими глазами, как мутнеют её зелёные глаза, как она перестала сопротивляться… Но отец не переставал. Не помня себя, я выскочил из безопасного угла. Со всей силы, что тогда была у меня, я укусил отца за предплечье и тут же отбежал к дальней стене. Единственное, о чем я теперь жалею, что возле той стены, куда я спрятался, стояла жаровня. Отец разъярился. Он схватил первый попавшийся под руку предмет — раскаленную латку* — и швырнул в меня ею. Я ощутил страшное жжение, горячую, долгую боль. Казалось, будто сам дьявол выдумал эту пытку. Через мгновение я упал без сознания и сквозь звон в ушах слышал, как кричит мой отец от той же боли, что он причинил мне. Я очнулся лишь наутро. Рубаха прилипла намертво и отрывалась лишь вместе с тонким слоем кожи. Я осмотрел свой живот и пришёл в ужас — по пояс я был в волдырях. Кожа стала красной, распаренной и липкой, а трогать её было совершенно невозможно, потому что боль тут же отзывалась во всём теле. Но что было хуже — моё лицо выглядело ещё безобразнее. Когда я подошел к матери, она была уже холодна. Я остался совсем один, но понимал — мне ни в коем случае нельзя оставаться здесь. Я тут же выскочил на улицу и принялся бежать, но куда — я не знал.

IV

А теперь здесь, прямо в главной зале, лежит король Элвир. Некогда добрый и справедливый государь. И Гастон страстно желал смерти тому, кто посмел совершить сие злодеяние. Гастон любил короля ― возможно ― даже сильнее, чем его собственный сын, и очередная потеря подкосила его. Хозяева и гости замка находились в своих покоях. Казалось, жизнь в замке остановилась и стала неподвластна времени. Лишь Миетра и Равид находились вместе. Быть может, они решали какой-то важный вопрос… или просто нежились в объятьях друг друга. В любом случае, этот день был подвластен лишь трауру. В поместье витал запах смерти и разложения, а местный монах уже третий час читал песнопения почившему королю. Так или иначе, но за окнами темнело стремительно быстро, будто кто-то невидимый накрывал небо тёмной и плотной траурной вуалью. Со смертью Элвира власть перешла к его единственному наследнику — Равиду. И то, когда он проведёт свою коронацию, было только вопросом времени. Это пугало Гастона: в одночасье он мог лишиться титула, крыши над головой и радости хоть издалека видеть свою недоступную возлюбленную.