История одного злодея

I

Прошла неделя. Ливень до сих пор не окончил свой жестокий монолог, а путь к дворцу оставался размытым; серые облака тянулись такими бесконечными рядами, что казалось, будто солнце навеки покинуло эту землю. Хэтвэлл всё так же любезно гостил в королевском замке, хоть ему уже невероятно хотелось вернуться домой. Гастон же был рад этому. Лишь один Хэтвэлл составлял ему компанию этими дождливыми одинокими вечерами. Травник не видел государя вот уже несколько дней и сомневался — покинул ли Элвир пределы замка или корнями врос в свою постель. Гастон был очень обеспокоен его внезапным отсутствием, но никак не мог узнать причину: вломиться в покои и нарушить уединение короля было бы сродни предательству, а с принцем Равидом лекарь не обмолвился ни единым словом с того самого часа, как поступил на службу во дворец. Поэтому ему оставалось только ждать и мучиться догадками. Как только за дверью послышались тяжёлые, шаркающие шаги отца, мать велела мне спрятаться. И теперь я сижу здесь, за трухлявым шкафом, который ― что странно ― ещё не развалился. Когда я был немного младше, меня не волновал постоянный запах медовухи, источаемый отцом. — Ты, сучий выродок, не мой сын. А твоя возлюбленная мамаша — чистой воды шлюха! Что такое «мёд» и «эль» я узнал значительно раньше. Я помню тот миг так сознательно, будто уже вкусил взрослую жизнь ― хотя мне было пять лет отроду. Папа тогда был пьян. Он привычно позвал меня по имени — тогда он ещё не был зол на меня — и усадил на колени. Отец схватил меня за горло и зацепил большим пальцем руки нижнюю челюсть, пресекая возможность закрыть рот. Он вливал мне в глотку горючую воду, обжигающую нёбо и царапающую горло изнутри, пока я не начал захлебываться. Его дикий хохот отдавался эхом в моём затуманенном разуме, и я, еле спустившись с его колен, пошатываясь, побрёл к кровати. Было холодно и жарко одновременно. Я хотел уснуть, но в то же время бредил о том, чтобы выйти во двор и распугать птиц, прилетевших поживиться нашими овощами. Тогда я не понимал ровным счетом ничего, но мне казалось, что истина вертится где-то здесь, совсем рядом, и что, если я протяну руку, вот-вот поймаю её за хвост. Но теперь я знаю всё. Знаю, где отец пропадает по ночам и куда ходит днём — я сам это видел. Теперь же меня это волнует. Когда матушка говорила мне прятаться, я ничуть не сомневался в её словах. Я прятался, а она подставляла своё слабое тело под удары за нас двоих. Шли годы — не менялось почти ничего. — Где твой щенок, женщина? Прячешь его от меня? Ну, погоди, закончу с тобой — возьмусь и за него!.. Но до меня он не добирался — слишком сильно уставал после матушки. По обычаю допив пойло из своей железной фляги, отец заваливался в кресло и громко, протяжно сопел. Со временем мать начала плеваться кровью, но каждый раз всё так же отважно защищала меня…

II

Сердце Гастона бешено колотилось. Воспоминания, с таким старанием скрываемые и прогоняемые им, редко настигали его во сне. После пережитого он нескоро достигнет привычного ему хладнокровия. Это он знал наверняка. Не успел травник подняться с постели, как вздрогнул от резкого, непродолжительного визга, принадлежавшего, судя по голосу, служанке. В коридоре кто-то суетился; Гастон слышал, как по лестнице, ведущей из передней, топали десятки женских и мужских ног. Он улавливал всхлипы, горькие возгласы и перешёптывания. Лекарь тут же облачился в своё повседневное одеяние и, не теряя ни мгновения, выскочил за дверь ― понять, в чём дело. Слуги столпились у покоев короля Элвира. В коридоре чувствовался едва уловимый странный запах, усиливающийся с каждым шагом Гастона. Ему пришлось прикрыть нос платком. Неужели… Растолкав толпу зевак, он пробился в королевскую спальню. Равид и Миетра уже были там. — Это твоя вина, — сквозь зубы процедил принц. Это были первые слова, которые Равид сказал Гастону за долгое время совместного бытия в замке. Миетра умоляюще смотрела на травника сквозь слёзы, и тогда он почувствовал, что клятва хранить здоровье короля канула в пропасть. В тот момент Гастону казалось, что он уменьшился до крошечных размеров, и всё, к чему он так стремился, пошло прахом. Но хуже всего была навязчивая мысль о своей ничтожности, ведь он не смог спасти никого, кто когда-то был дорог ему. — Я должен взглянуть, — прошептал Гастон, — может, мне ещё удастся его спасти. Он был совершенно потерян. Подойдя чуть ближе к лежащему в своей постели Элвиру, лекарь встал на колени перед ним. Подхватив холодную, безжизненно свисающую с края кровати руку, он поднес её к своим губам. Она была слишком холодна ― надежда на то, что в теле сохранилась жизнь, угасла. Всё поплыло перед глазами ― однако Гастон успел заметить одну крохотную, неестественную для короля деталь. На его пальце красовалось кольцо из редкого мягкого металла. Гастон не мог припомнить, чтобы Элвир когда-либо носил перстни, а этот был слишком заметен, чтобы не придать ему знака. — Государь мёртв уже довольно давно. Его пальцы окостенели, а кожа мертвецки зелена. Глупо полагать, что мы можем что-то сделать для него, кроме достойных похорон. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, — перебил принца Гастон, — что государь мёртв уже более суток, а виной тому — отравленный перстень, который мистическим образом оказался на мизинце вашего отца. Вы глупы, если хотите винить меня в его смерти. Кому-то она была и правда необходима, — голос Гастона повышался, покуда не перерос в нервный крик. После этого Гастон заперся в своих покоях и отказывался принимать больных весь день. Единственный, кто разбирается в ядах так же хорошо, как в лекарствах — это я. Я уверен, что Равид будет копать под меня, выискивая улики, которые могли бы стать доказательством моей вины. В конце концов, он может просто казнить меня, ничего не объяснив ни мне, ни кому-либо другому. Он ненавидит меня. Он знает о моих чувствах к Миетре. Он попытается уничтожить меня любым способом. В любом случае, я — первый из подозреваемых. Гастон долго сидел в кресле и рассуждал. Он думал обо всём: о том, что будет делать теперь, о вине, о смерти короля, о том, кому она могла быть полезной. Но в голову не шла ни одна стоящая мысль — ведь король был справедлив и мудр. Провинция Адантелл стала одной из самых процветающих в Королевстве лишь благодаря ему. Все любили и почитали Элвира, а потому не было ни одной веской причины убивать и без того старого, доживающего свой век короля.

III

Миетра была одна в своей спальне, хотя чаще всего она проводила долгие тёмные ночи в покоях своего жениха. Девушка прогнала служанку, пришедшую сменить её ночное белье и расчесать длинный поток спутавшихся смоляных волос. Последним невеста решила заняться сама. Она смотрела в зеркало, сжимая в ладони гребень, — и видела несчастное, измученное лицо. Этот день и так бил ключом отравленного родника, а для неё же он стал последней каплей. Она была самой высокопоставленной девой во всём угодье. Каждый день она облачалась в новые прекрасные наряды, достойные принцессы, носила только лучшие, искусные украшения. У неё был жених, о котором другие девушки высокого происхождения могли только мечтать. Но Миетра не питала чувств к Равиду. Она любила королевскую казну, роскошь и восхищенные взгляды, устремлённые на неё. Миетра вздохнула, отложила всё в сторону и взялась за перо. Во времена нашего детства я любила Вас, господин Хэтвэлл, однако я была для Вас не большим, чем лучшая подруга. Вы, в свою очередь, знали о чувствах Гастона ко мне. Всю свою жизнь я надеялась, что Вы не сознавались мне в любви только потому, что не хотели расстраивать нашего общего «друга». А теперь — Вы видели меня в замке, наверняка Вы заметили, какой красавицей я стала в этих шелках. Я надеялась, что, по прибытии, Вы той же ночью ворвётесь в мой покой, расцелуете мои понежневшие руки, а затем сорвёте этот мешающий корсет… Я была бы не против, и о нашей ночи никто бы не узнал. Но Вы не пришли. Вы видели меня в упор и не позволили подать мне Вам руки для поцелуя! Какая бестактность с Вашей стороны, Хэтвэлл. За всю неделю Вашего пребывания в моём замке Вы не соизволили оказать мне ни малейшего знака внимания. Я была весьма огорчена, когда Вы с этим… Гастоном вспоминали наше детство. Но обо мне Вы не сказали ни слова! Я любила Вас, господин Хэтвэлл, и надеялась, что это чувство когда-нибудь станет взаимным. Девушка положила письмо в ящик своего столика. Это было довольно глупым шагом, и Миетра точно знала, что никогда не отдаст эту записку получателю. Но теперь ей будто бы стало легче. Она как можно грациознее улеглась в постель, воображая при этом, как прогоняет Хэтвэлла из своей комнаты надменным жестом руки. Подняв ночную рубашку, она стала ласкать себя, представляя, что её бывший возлюбленный всё ещё стоит у двери и смотрит на это завораживающее действо. И пока Миетра тешила оскорблённое женское естество, Хэтвэлл уже спокойно спал, грезя о своей простодушной, но верной жене, о маленьких пострелятах и о родном доме, где его ждала любящая семья.