История одного злодея

I

Как бы того ни желали крестьяне, но бурые тучи не предвещали хорошей погоды. Однако Гастон не был разочарован — он наслаждался жгуче-холодным ветром и полумраком. Каждый день травника был похож на другой, но Гастон не жаловался на эту серость. Он знал: наступит день расплаты, а потому принимал всё, что готовила ему судьба. Работа королевского лекаря досталась ему почти задаром. Во время бала в честь совершеннолетия* его старшего и, как было угодно провидению, единственного сына, Его Величество Элвир почувствовал лёгкое недомогание, но гости — и он сам — были так увлечены, что король не придал этому особого знака. В зале звенели лютни, шуты выделывали свои привычные, уже давно всем надоевшие трюки. Лорды и леди кружились в танце, а королю с каждым мгновением становилось хуже: ладони потели, кожа всё больше бледнела, а сердце билось до того часто, что Его Высочество едва мог сделать вдох. Знахари перепробовали все средства, которыми владели, — и совершенно впустую. Король изнемогал, но лекари лишь разводили руками — мол, «неизвестную хворь послали на нашего мудрого и великодушного короля Боги». И, становясь на колени, принимались читать молитвы. Семнадцатилетний Гастон, служивший — по милости короля — садовником при дворе, хотел было предложить знахарям свою помощь, но, самонадеянные, они лишь отмахнулись от мальчишки и послали его восвояси. Гастон был многим обязан королю и совсем не хотел, чтобы его жизнь унесло обычное отравление крапивником. Крапивник вовсе не обязательно принять внутрь, чтобы отравиться им — это Гастон знал не понаслышке, ведь он сам однажды понял это, когда бродил по лесу в поисках новых лечебных трав. Достаточно было лишь коснуться оголенной кожей прекрасных лепестков этого коварного растения, чтобы захворать. Тогда мальчишка-садовник убежал. Вскоре он вернулся со снадобьем в глиняном горшочке. Хоть Гастон и был грузным юношей, но сумел пробраться к королю незамеченным и предложить Его Величеству опробовать лекарство. И оно действительно помогло — ко всеобщему удивлению. Король буквально расцветал на глазах… И бал продолжался.

II

Больше Гастону не хотелось думать об этом. Он направился из общей залы в свои покои. В замке Гастона не любили. Из-за чего?.. Он и сам не знал наверняка. Хотя предполагал, что это, вероятно, из-за внешности. Напыщенные, самовлюбленные солдаты в блестящих доспехах, охранявшие королевскую семью, часто подшучивали над ним: — Твоей мордой только ворон отпугивать, — частенько говорил один из них, — а ты во-он куда метишь. В лекари. — После следовал гулкий, точно гром, смех. — Ну что ты, Гастон. С твоим сложеньем только к нам, в рыцари. — Говорил другой, вынимая меч из ножен и гордо поднимая его над головой. — А? Ну как? — И все снова заливались раскатистым смехом. Когда-то его очень ранили шутки про внешность и рост. В такие моменты он запирался в своей комнатушке и беззвучно лил слезы, словно надеясь, что они излечат, смоют с его лица шрамы и ожоги. Он задыхался в тихой агонии, не смея никого потревожить своей истерикой, а излишки жира на животе и боках тряслись в такт его всхлипам. Гастон, конечно, мог постоять за себя. Мог кричать на обидчиков, пользоваться преимуществом в росте и весе. Однако тогда Гастон не хотел становиться тем, кем его считали. Не хотел причинять другим боль. Не хотел ненависти… Но теперь ему было всё равно. Гастон подошёл к окну. Теперь его спальня располагалась не в подвале, как в те времена, когда он помогал в саду, а в самых высоких комнатах замка, рядом с королевскими покоями. Отсюда был дивный, но щемяще-тоскливый вид на всё угодье: непокорное море билось об острые камни, пенясь, плюясь, ругаясь, что встретило препятствие. Но, отходя назад, оно снова, с остервеневшим шумом, волнами опрокидывалось на них. Тут же — безропотный лес, засыпающий под неустанный морской рёв. Казалось бы: как две столь несовместимые вещи могли ужиться рядом? Эти мысли завораживали травника даже больше, чем сам вид. По вечерам лекарь любил смотреть на созвездия. Только в это время ему казалось, что он не одинок. Свет луны ровно ложился на обширные леса, окружившие деревеньку, отражался в безбрежном море, лежавшем немного дальше. И всё это для него… Но действительность взяла верх, и Гастон невольно вспомнил, что сейчас лишь начало дня. Серого, скучного, как морская галька.

III

За помощью к Гастону ежедневно обращалось не меньше десятка больных, и он помогал каждому из них. Но помогал лишь потому, что это было частью его работы. Крестьяне боялись его грязно-бледной кожи, боялись темных, как ночь, глаз. Боялись, что неверно сказанная фраза может разозлить угрюмого лекаря. Боялись, что его недюжинная сила обрушится на их хлипкие головы. Им казалось, что Гастону не место при дворе. А уж ещё больше он не годен для этой работы. Однако травник любил свою работу, когда она не касалась человечьего общества. Ему нравилось ходить в лес, собирать там лекарственные травы; нравилось находить свойства новых, неизвестных ему ранее растений; нравилось чувствовать себя частью природы в эти мгновения. Он стоял у окна своих покоев, когда служанка — невысокая, худенькая девчушка, только познающая все прелести и разочарования взрослой жизни — постучала в тяжелую резную дверь: — Господин Баркли, — произнесла она прерывающимся, быть может, от быстрой ходьбы или бега голосом. — Там… внизу… просят лекаря. «Господин». Гастон ненавидел, когда его называли «господином». Тем более, когда к этому титулу приставляли такую ненавистную ему фамилию. Он спустился по витой лестнице в главную залу, где травника ждала женщина, сидевшая на краю скамьи. Она старательно лила слезы над человеком, склонившись над ним так, что увидеть его лицо не представлялось возможным. Гастон решительно приблизился к больному, но увиденное заставило его лишь пугливо отвести взгляд. — Пожалуйста, — рыдала женщина от страха за своё дитя, — только не отрезайте ногу!.. Оставьте её! — Что произошло? — стараясь не смотреть на рану, спросил Гастон. — Там, в церкви… Они… отрезать и прижечь… Отрезать ножку и прижечь раскалённым железом! — вот всё, что понял лекарь сквозь постоянные горькие всхлипы матери. — Не будем резать. Не плачь. — Обратился он не столько к женщине, сколько к ребенку, хотя по-прежнему не смел смотреть на его ногу. Гастон не боялся крови, но сейчас этот запах витал в воздухе и отравлял непоколебимость лекаря, отравлял его веру в себя. Он почти чувствовал железистую сладость на своих губах, отчего невольно сглатывал слюну. Травник наконец позволил себе взглянуть на колено мальчишки: в открытой рваной ране виднелись алые, сочащиеся кровью, подрагивающие от боли мышцы. Проткнутые сломанной костью так, что она выглядывала наружу, они, сверкая, впитывая цвет крови, словно издевались над лекарем, бросали ему вызов. Гастону на миг показалось, что на самом деле это его колено сломано, что он чувствует, как по его зудящей коже текут струи крови, как его мышцы сейчас жгуче щиплет спёртый воздух. К горлу Гастона подступила тошнота. Он чувствовал на себе молящий взгляд матери, которая, при надобности, отдала бы обе свои ноги — лишь бы помочь её мальчику. Ему не хотелось знать, как это вышло; не хотелось восстанавливать те события, что повлекли этот ужас. Он решил, что для начала будет разумнее взять корень Мартинии — чтобы облегчить боль, — и другие мази и припарки. У Гастона всегда был набор засушенных трав, мазей, микстур, примочек собственного приготовления. Ведь иногда не остается времени ждать. И теперь именно такой случай — понял Гастон. Он вернулся с целой целительной армией различных склянок. Восстановив дыхание и ясность ума, травник принялся за работу. Теперь он был готов.

IV

Близилась холодная, слякотная ночь. Этим пасмурным днём неустанный буйный ливень размыл все дороги и тропы, ведущие в лес. Но одного лишь взгляда на небо было достаточно, чтобы понять — он не прекратится. Деревья хлестали свои стволы ветвями под вой ужасающего, леденящего душу ветра — их стройным телам было страшно, и они содрогались, когда ветер крепчал и заставлял бить себя ещё сильнее. Звёзды не показались этой ночью из-за марева грозовых туч, нависших над угодьем. Гастон был там. Под рваной тенью тех дерев, что мрачно шелестели, моля ветер о пощаде. Под студёным, сильным ливнем, что повис над деревней. Травник не чувствовал озноба. Он закрыл глаза и стоял, надеясь, что ливень омоет его память, что поможет понять: отчего так тесно в груди? Зачем судьба послала ему эти испытания?.. Вся королевская семья и слуги были погружены в сон, но Гастон не мог уснуть. Вернувшись в свои покои, он до блеска начистил высокие сапоги и сменил чёрное мешковатое одеяние на просторную ночную рубаху. Он разглядывал золочёный каркас зеркала, усеянный множеством драгоценных камней; а после, по привычке, — своё уродливое лицо, исполосованное шрамами от ожогов. Затем переводил взгляд на окантовку зеркала — и вновь на своё отражение. Травник перепробовал всё, чтобы избавиться от них, хотя заведомо знал — это не принесёт результата. Он тяжело, утробно рыкнул и, пройдя пару шагов, ничком повалился на шикарную постель, предназначенную — увы — для двоих. Перед его глазами плыла мать мальчишки с её размазанными по щекам и подбородку слезами, голая плоть колена и белая, окровавленная кость. Невинный взгляд того ребенка, явившийся перед ним, теперь вызывал волны ненависти и злобы. Гастон сжал в кулаке простыню и с силой дёрнул её, услышав, как рвётся ткань под натиском его рук. Чем я был хуже? Чем был я?.. Его охватил тревожный, но крепкий сон, не прерывавшийся до первых лучей бледного солнца.