История одного злодея

I

Ливень, будто бы нарочно, и не думал стихать. Напротив, он разошёлся ещё сильнее, чем вчера вечером. Вид из окна, представший Гастону, навевал тоску: дорогу к замку размыло так, что шедший по ней торговец едва переставлял ноги, утопая по щиколотку в грязи. Лошадь, тянувшая обоз, справлялась ничуть не лучше ― дождевые плети хлестали звериные бока так же свирепо, как и человека, идущего впереди. Казалось, ещё пара мгновений ― и запряженный конь с торговцем повернут прочь. Туда, где их обогреют и накормят. Море бушевало, точно в его волнах крутили хвостами разгневанные морские драконы. Оно билось о камни, пенилось, хвалилось, что его родня — дождь — так досаждает напыщенному людскому роду. Но вскоре оно отступило от берега, собирая силы для того, чтобы вновь попытаться выйти за грань. Лес роптал, боялся и трясся, суля травнику беду, и Гастон понимал, что зло придёт ― только не мог понять, когда точно. И эта безвестность пугала его. Гастон наблюдал за буйством природы из окна своих покоев. Он находил в этом некое умиротворение, хотя сам не знал — почему? Он ненавидел это ―, но и не мог жить без постоянных утренних бдений у распахнутых окон. Так Гастон начинал каждый день своей жизни с тех пор, как умерла мать. Только когда ему исполнилось шестнадцать, он смог осознать, насколько глупой и бессмысленной была её смерть. Травник было погрузился в кошмары своей прежней жизни ― скользкие, как спрут, утаскивающие на дно, как вдруг услышал стук в дверь. На сей раз это спасло его от мыслей. Худенькая девчушка, имени которой лекарь не знал, со скрипом приотворила дверь и, высунув голову в щель, торопливо проговорила: — Господин Баркли!.. — Гастон. Не господин. И, будь добра, не Баркли, — перебил он служанку. Та лишь рассеяно захлопала густыми чёрными ресницами. — Гастон… — неуверенно произнесла она вновь. — Стол накрыт, вас ждут за трапезой. Гастон понимающе кивнул головой и снова повернулся к окну. Конечно, даже глупая служанка боится его. Миловидная, хрупкая служаночка. За столом сидели четверо, когда Гастон явился в столовую комнату: принц Равид — он же наследник земель и титула; Миетра — невеста принца; рядом — её личная ключница — высокая, но худая смуглая девушка и, во главе этой процессии, — Его Величество король Элвир. Завтрак проходил бы в полнейшем молчании, если бы не пламенные, восторженные речи короля, которые, как назло, никто не слушал. Элвир всегда был благодушным человеком, но, когда требовалась железная воля, он проявлял её как нельзя лучше. Король очень привык к молчаливому травнику и полюбил его как родного сына — не так сильно, конечно, но всё же — и искренне удивлялся, почему его родной сын и сын названный никак не хотели ладить. Миетра сидела гордо и прямо, ведя себя так, как и подобает будущей королеве. Маленькая шляпка с пером украшала её затейливо собранную прическу, пара локонов которой выбились и мягко касались её округлого, нежного лица. В меру глубокое декольте не скрывало её достоинств, а потому Гастон старался как можно реже смотреть в вырез платья ― роскошного платья тёмно-красного бархата, украшенного искусной золотой вышивкой. Травник наблюдал, как грациозно и плавно двигаются её руки, которые, казалось, не отрезали очередной кусочек мяса, а музицировали. Гастон перевел взор на принца — тот в свою очередь внимательно поглядывал на него, подозревая, куда был направлен нескромный взгляд. Они смотрели друг на друга не более минуты ― но не отрывая глаз. Даже еда была забыта. И Гастону всё же пришлось отвернуться первым, дав тем самым принцу возможность потешить своё самолюбие. Равид всегда не в меру восхищался собой — и ему действительно было чем. Гастон ненавидел принца. Он имел всё: титул, унаследованный от отца; красоту, подаренную ему природой; быть может, даже силу, — крепкая фигура не была лишь украшением смазливого лица. Но, что самое важное, — Равид обладал прекрасной девушкой. Любимой девушкой Гастона. Гастон был уверен — сегодня за ним никто не придёт. Даже сильно раненный человек, что требует неотложной помощи, не проберётся в замок сквозь такой ливень, а потому работы и не стоит ждать. Гастон не был расстроен, ведь уже точно знал, чему посвятит время. Он толкнул тяжёлую резную дверь, ведущую в лекарские покои. Его спальня была просторна и светла. Дикий плющ обвивал окно и часть стен по обе стороны от ставен, уходя высоко вверх, под самый потолок. Рядом с входом теснились вазы с редкими, важными растениями, которые достались травнику в тяжёлых изысканиях. Гастон нарочно выращивал их прямо здесь, в своих покоях, — ведь лучшие лекарства создаются только из свежесобранных трав. Неподалёку стоял рабочий стол из тёмного дуба, где лекарь готовил припарки, читал рецепты иноземных целителей и записывал свои. Но более всего им был любим массивный книжный шкаф серого мрамора. Всё свободное время Гастон проводил с книгой в удобном кресле, оббитом чёрной камвольной тканью.

II

Близился вечер. Гастон шёл по длинному, чуть освещённому лампами коридору. Странный шорох у одной из дверей привлёк его слух, и, не сумев побороть любопытство, он приложил ухо к холодной поверхности ― узнать, что происходит в комнате за толстыми стенами. Но стоило ему только пристроиться у входа, как дверь, надсадно скрежеща, отворилась: — Позвольте узнать, что здесь происходит?.. — протянул грубый мужской голос. — Мне показалось, у вас что-то произошло, — начал объясняться Гастон, выпрямив спину и повернувшись к человеку передом. — Поэтому я хотел проверить, всё ли… Следующее мгновение он заворожено изучал чёрные растрепавшиеся волосы мужчины, его добрые зелёные глаза и крупный, слегка сплюснутый нос. Что-то казалось страшно знакомым в этом широком, полном лице. Гастон едва успел заметить, какие трудноуловимые движения произошли в его памяти. Перед ним постепенно возникал образ лучшего и единственного друга — дерзкого мальчишки с вечно разбитой переносицей… Но не он ― статный, круглолицый мужчина сейчас стоял перед лекарем. — Хэтвэлл? Ты ли это? — Гастон не верил своим глазам, хотя и протёр их как следует кулаком. — Это я, Гастон. Долго же ты не мог узнать меня. Я вспомнил тебя сразу, как только увидел. Твоё… лицо… невозможно спутать с чьим-либо ещё, — проговорил Хэтвэлл не то огорченно, не то с хорошо скрытой радостью. — Мы не виделись с самого детства. Сколько лет прошло с тех пор, когда мы играли во дворе мальчишками? — Девятнадцать, друг мой, — рассмеялся мужчина. — Ты ничуть не изменился. Всё те же кудри рыжие, разве что раньше вились они больше… — Всё те же ожоги, — перебил друга травник. — Не будем об этом. Ты всё ещё можешь положиться на меня, Гастон, — Хэтвэлл похлопал его по плечу. — И ты всё ещё мой друг. Гастон вошёл в покои старого друга, где они и проговорили до поздней ночи. Беседовали о том, как Гастон оказался на службе у короля, о том, почему он так хорошо разбирается в целительстве. Не преминули обсудить жизнь Хэтвэлла, его маленькую дочурку и красавицу-жену. А Гастон же в те миги лишь искренне радовался счастью друга. Никто, кроме матери, не был так близок с ним, как этот человек. Ни тогда, в детстве, ни теперь. Они говорили обо всём — и ни о чём одновременно. Лекарю требовалось выговориться, а Хэтвэлл терпеливо выслушивал его и помогал советами. Для травника стало никчемным совершенно всё, что раньше могло дать ему хоть немного наслаждения: рисованные сводчатые потолки; высокие стены, выкрашенные под изумруд; темнота ночи, прорывавшаяся в окно; несмолкающий ливень; открытая настежь дверь… и даже устремлённый на них взгляд Миетры. Ему казалось, будто они с Хэтвэллом выпали из пространства и потока времени ― и говорили, говорили, говорили… Невеста принца стояла напротив распахнутой двери — и слушала. Друзья вспоминали о своих играх — и она оказывалась там же; вспоминали о ссорах — и вот она ссорится вместе с ними. Она стояла у них на виду, но ни Гастон, ни Хэтвэлл не замечали её. И это было страшной обидой для девушки. Невольно она начала вспоминать, как втроём они воровали яблоки у торговца, который, как им казалось, был полуслеп…, а потом вдруг выяснилось, что он позволял детишкам воровать у себя. Миетра помнила, как они дурачились, лазая на деревья; помнила каждое падение. Миетра была ужасно, ужасно огорчена, что Хэтвэлл не узнавал её — ведь они столько времени провели втроём, заменяя друг другу братьев и сестёр. Слёзы выступили на её глазах, но почему — она и сама не понимала. Ей до дрожи в коленях хотелось ворваться к ним, сесть рядом и рассказать всё, что произошло с ней, чего она добилась, кем теперь слывёт… Но вместо этого венценосная невеста лишь отвернулась, вздёрнула голову и продолжила свой путь в королевские покои, утирая слёзы памяти шёлковым платком. Гастон не помнил, как вернулся в свою спальню. Он долго лежал на постели и смотрел вверх, будто бы осязая ушедшие воспоминания. Впервые за долгое время он по-настоящему улыбался. В сердце щемило давно забытое чувство. Так что, спроси его, что он испытывает сейчас — Гастон бы ни за что не вспомнил его название. Возбуждение мешало уснуть. Руки тряслись, словно бы от судорог. Хэтвэлл по-прежнему оставался его единственным другом всю жизнь. Он один не боялся изувеченного ― тогда ещё детского ― лица Гастона, и только он мог говорить с ним на равных, не боясь сказать мальчишке Баркли правду такой, какая она есть. Остаток ночи Гастон провёл наедине со своими раздумьями.