just

Все стало слишком сложным. Юнги помнит, как в детстве Чимин вечно бегал за ним, вечно задавал глупые вопросы, вечно просил все объяснить и этим невероятно бесил. Порой до грубых слов и сильных толчков в грудь, чтоб отстал уже, чтоб перестал быть таким нюней и таскаться повсюду следом. Но их родители — самые лучшие друзья на планете, поэтому приходилось терпеть. Приходилось выговаривать извинения сквозь зубы, потому что «он сам виноват!» на маму почему-то не действовали. А самое главное — все очевидные грубости на совсем мелкого Чимина никак не влияли. Как улыбался широко (и беззубо), так и продолжал. И Юнги постепенно привыкает. В конце концов, делает скидку на возраст — Чимин аж на целых два года младше. Многое можно списать на это. Поэтому Юнги только тяжело вздыхает, но помогает, отвечает и, как может, заботится. Правда, по-своему. Чимин, нужно отдать ему должное, быстро всему учится. Со временем Юнги вдруг понимает — кажется, Чимин ему ближе всех на этой планете. Вечно маленький, нелепый тонсен с растрепанной челкой, блестящими глазами и восторженным «Юнги-хён!» в абсолютно любой ситуации. У них общее детство на двоих и общие воспоминания. Общие фильмы по выходным и одна бутылка на двоих после баскетбольной тренировки. Но почему-то из всех картинок прошлого Юнги отчетливо помнит, как Чимин часто забывал перчатки дома, жаловался, что мерзнут руки, неистово тер ладони и дышал на них паром. А потом Юнги не выдерживал, с показательным раздражением перехватывал чужую ладонь и, сжимая, засовывал греться в свой карман. Чимин довольно жмурился, а Юнги отворачивался, чтобы не улыбнуться самому. Хотя, в общем, ничего такого — так действительно гораздо теплее. Но потом они как-то слишком быстро взрослеют. И ходить вот так становится уже неудобно — со всех сторон странные и косые взгляды. Чимин слишком близко — у Юнги мурашки по коже, когда тот что-то шепчет ему на ухо, когда они смотрят кино. Тот лезет обниматься, крутится рядом, и кажется, что все вокруг смотрят, думают что-то — совершенно неправильное — и осуждают. Юнги чувствует, как чужое осуждение ложится сверху тяжелыми плитами, он не может выбраться, не может дышать. И поэтому перестает. Сначала брать за руку, а потом брать везде с собой. Косых взглядов становится меньше. Количество Чимина в его жизни тоже ускоренными темпами стремится к минимуму. Это получается неосознанно и почти не специально, просто разница в два года вдруг отчетливо ощущается, когда Юнги, закончив школу, переезжает и их жизненные пути расходятся в противоположные стороны. Разные компании, разные увлечения и абсолютно разные взгляды на жизнь. Их время не совпадает — Юнги возвращается домой, когда Чимин ложится спать. Порой по телефону он слышит от матери, что тот заходил и спрашивал, как хён, как у него дела. И Юнги чувствует себя последней свиньей, но ничего не может поделать — у него полно работы и, когда он видит пропущенный звонок, пишет, что перезвонит позже, но, в действительности, никогда не перезванивает. Чимин перестает пытаться. Юнги выслушивает от матери периодические рассказы о его успехах, радуясь, что можно не спрашивать самому, и чувствует странную тоску. Все это глупости, на самом деле: косые взгляды, никчемные два года между ними, вечная занятость на работе — тупые отговорки, потому что есть кое-что более важное. Разбитые коленки, заклеенные пластырями, игра на баскетбольной площадке душным летом и вечные «хён, в этот раз я точно тебя уделаю!», которые никогда не превращаются в жизнь. Юнги скучает по всему этому, по чужим довольно блестящим глазам и замерзшим ладоням, но ему дико стыдно и кажется, что Чимин его уже совсем забыл. Он случайно подслушивает разговор по телефону и сказанное громким шепотом «ох, как же так получилось, что Чимини завалил экзамен», когда приходит навестить родителей, и хмурится весь оставшийся вечер. А ночью неожиданно приходит сообщение «хён, тебе настолько неприятно со мной общаться?», и Юнги пялится на экран несколько минут, потому что это совсем не то, о чем Чимин должен думать сегодня и вообще. Он звонит, потому что нет, все совсем не так, дело не в тебе, ведь такого быть абсолютно не может. Он хочет сказать, что скучает по его улыбке, но Чимин не отвечает. И, кажется, это повод для беспокойства. Юнги наспех накидывает куртку, на протяжении всего пути продолжает набирать номер уже из чистого упрямства и, уже подходя к дому, пишет «хватит тупить. выходи, я жду внизу». Он ждет долгие пятнадцать минут и уже почти верит в то, что никто не придет, прежде чем слышит тихое и обиженное: — Значит, только тебе можно тупить? Чимин хмурится, смотрит куда-то мимо и кутается в шарф, а у Юнги слова застревают — он отдал его Чимину два года назад. — Пройдемся? — наконец выдает он хрипло и пропускает Чимина вперед. Они долгое время идут молча, Чимин выглядит измученным и уставшим. Юнги упорно подбирает слова — все кажется неподходящим, — и начинает абсолютно не с того. — Слышал, у тебя с учебой не очень складывается. — Пришел посмеяться? — огрызается Чимин, а Юнги уточняет: — А я так делал когда-то? Тот зарывается в шарф поглубже, громко выдыхает и нехотя признает: — Нет, — и добавляет, — да все нормально, это пробный был. Они снова молчат, Юнги косится, незаметно разглядывая Чимина, и замечает в его ухе две сережки. Наверное, если бы они общались, он бы сумел его отговорить. И обязательно помог бы с экзаменами, как это делал всегда. — Ты мог хотя бы сказать, — произносит Чимин, останавливаясь, — что не хочешь больше со мной нянчиться. Юнги оборачивается. И, наконец, смотрит ему в глаза. В них, почему-то, нет обиды, которую Юнги так ожидал увидеть — Чимин никогда не обижался на него дольше одной минуты. Юнги хочется врезать себе за то, что он всегда этим нагло пользовался. — Я бы потратил время с большей пользой, а не думал, что сделал что-то не так. — Это не так, — пытается возразить Юнги, а потом пытается собрать поток мыслей в более или менее убедительную речь. Чимин не собирается стоять и ждать — он, по-видимому, приготовился заранее. — Да ладно, хён, я знаю, как это бывает, не маленький уже. Ты сейчас скажешь, что все не так, сначала будешь звонить пару раз в неделю, потому что тебе меня жалко, а потом снова забьешь на это дело, — он шмыгает носом и засовывает руки в карманы, — не надо мне таких одолжений. — Ты идиот, — говорит ему Юнги, хотя, кое в чем тот определенно прав — Чимин действительно уже совсем не маленький. И поэтому, будь Юнги на его месте, то тоже бы не поверил. — Ага, — легко соглашается тот и, снова шмыгнув носом, предлагает, — возвращаемся? Эта ночь кажется особенно холодной, Юнги сжимает ладони в кулаки, чтобы было немного теплее. Они с Чимином уже давно не гуляли так — да что там, они даже не разговаривали нормально — и то, что тот сейчас всего лишь идет рядом — что-то очень правильное, привычное и нужное. Каким всегда должно было быть. Он почему-то вспоминает, как неловко чувствовал себя в последний раз, когда они вместе гуляли, как все казалось неуместным — их переплетенные руки и Чимин, который слишком близко, который слишком громко смеется и смотрит на него с нескрываемым обожанием. Юнги хочется, чтобы сейчас тот смотрел на него точно также. — Я просто струсил, — неохотно сознается Юнги через некоторое время и краем глаза замечает, как Чимин поворачивает голову к нему, — потому что ты был слишком близко. Но тогда я еще не понимал, что это хорошо. — А сейчас понял? — отзывается тот, и его плохо слышно из-за шарфа. Юнги думает, что все стало слишком сложным и что он слишком сильно обидел Чимина. Тот ежится и дышит на руки — совсем как раньше — и Юнги по привычке перехватывает ладонь и засовывает ее в свой карман, не задумываясь. Чимин, кажется, спотыкается. — Сейчас понял, — наконец отвечает Юнги и чувствует, как Чимин сжимает его ладонь в ответ. Кажется, надежда все еще есть.