just

Если Намджуна чему-то и научила жизнь — так это держать свои эмоции при себе. Как самое тайное, личное и сокровенное, что есть на этом свете. Это сложно — давить их, наступать на горло самому себе и собственной гордости, стараться всегда выглядеть так — спокойно и невозмутимо. Будто ничего не трогает. Будто на первом месте всегда мозг, а не сердце. А еще сложнее — заставить поверить в это самого себя. Намджун прячет все, что внутри, глубоко-глубоко, чтобы никто не увидел, не нашел, чтобы и он сам забыл об этом и никогда не вспоминал, потому что так проще. Удобнее. Чувствовать нужно, только хорошо подумав. Но иногда все же накрывает, словно лавиной, которая от малейшего шума сметает все на своем пути, все рушит, крушит, оставляя после себя только разрушения и пустое ничего. Этот шум для Намджуна — Ким Тэхен. В Намджуне шевелится что-то — непонятное, аж внутри все сводит, — когда Тэхен делает — хоть что, неважно — у него на лице все написано. Абсолютно каждая эмоция: грусть, радость, раздражение, непонимание. Намджуна разрывает от желания: то ли подойти ближе, то ли отойти как можно дальше, не дав ни единого шанса. Он отходит, но иногда все же посматривает, пытаясь понять — да как так можно, чтобы так просто? Чтобы так открыто, чтобы всем подряд, не стесняясь и не боясь? Намджун, наверное, дико завидует. Для него эмоции — это всегда тяжело, всегда слишком и чересчур. Всегда мимо и с перебором. Тэхен каким-то образом понимает. Или у него новая безумная идея — Намджун плохо разбирается не только в своих эмоциях. Он смотрит на Тэхена, который крутится возле, кривляется, шутит и сам же над этим смеется. У Намджуна от шума, если честно, кружится голова. Он резко одергивает его, чтобы прекратил уже вести себя так, и замолкает на полуслове. Тэхен смотрит немного обиженно, а в глазах непонимание — что такого он сделал? Намджун, почему-то, чувствует вину, но быстро берет себя в руки. Тэхену обязательно будет больно, за честность всегда приходится платить. Намджун плохо осознает свои мотивы, но упорно пытается дать понять, что не нужно, что лучше оставить себе и ревностно оберегать. Тэхен не понимает. И вместо того, чтобы закрыться и спрятать, вытягивает наружу намджуново. Намджун пока не замечает — слишком сосредоточен на спасении Тэхена. А тот упорно отказывается спасаться, цепляется за любую намджунову улыбку, чтобы улыбнуться в ответ еще шире. Намджун чувствует себя немного уставшим. Он обнимает Тэхена за плечи, усаживает рядом и просит перестать, чтобы немного утихомирить чужой поток искренности. А у того глаза расширяются, а сам он выдыхает пораженно «вау». И все это слишком честно. И просто — слишком. Где-то в глубине души Намджуну хочется так же. Хочется снова уметь не размышлять каждый раз о том, нужно ли смеяться над чужой шуткой. Он тянется ближе, чтобы рассмотреть, разобраться. Ему с каждым днем все сложнее и, похоже, больше не получается ничего прятать. Ему нужно немного времени, небольшая передышка, чтобы распутать этот скомканный тугой узел внутри, запущенный, чтобы разобраться с ним быстро. Но это непросто, когда свое — слишком сложное, и чужое — всегда не задумываясь и нараспашку, всем и каждому, даже тем, кто не просит, — смешивается, переплетается во что-то одно, разрастается и со временем перестает помещаться в том самом месте — очень-очень личном и с огромным усилием спрятанном от чужих глаз. Оно не помещается — большое и тяжелое, — и Намджун взрывается, абсолютно неожиданно и непредсказуемо. И, по иронии, на глазах у растерянного Тэхена. Намджун все еще ненавидит эмоции главным образом за то, что не может их контролировать, за то, что порой они существуют будто отдельно и действуют будто назло. Но конкретно сейчас, в эту самую минуту, Тэхена он ненавидит больше — тот не отводит взгляда. Просто стоит, не шевелясь, с открытым ртом и огромными глазами. Намджун бы сбежал, если б мог, сказал бы грубость, но у него в голове полная каша и, кажется, предательски краснеют щеки. Потому что стыдно. И всегда было. Он пытается быстрее собраться, замкнуться снова, как делал раньше, спрятать все назад и начать снова, как по кругу, съедать себя за то, что является непозволительно живым. Тэхен выдыхает громко, а Намджун словно каменеет. И почему-то ждет. Он по привычке ждет обидного смеха, отвращения, удивления, в конце концов. Думает, что от него сейчас отмахнутся и дадут понять, что это ничего не значит — то, что он чувствует. Намджуну важно, он почти готов, но сердце предательски сжимается — до жути страшно увидеть равнодушие. Именно от Тэхена. — Хён, — пораженно шепчет Тэхен и расплывается в нерешительной улыбке, будто не может до конца поверить, — наконец-то! Это последнее он орет — дико, оглушительно, срывая голос в конце фразы. Намджун не может сдвинуться с места от удивления — Тэхен улыбается уже широко, зубасто и совершенно счастливо, а глаза его, кажется, даже светлеют. У Намджуна внутри тоже немного светлеет, но это, скорее, от неожиданности. — Так круто, — произносит Тэхен восторженно, подходит ближе и хлопает своей ладонью Намджуна по груди, — тебе идет быть таким. Намджуну бы уже очнуться, отодвинуться, но он видит Тэхена очень близко, как никогда раньше. У того неровно подстриженная челка, родинка на носу и ладонь, которая по прежнему у Намджуна на груди, и ему кажется, что его сердце бьется об нее. Тэхен чувствует. Он тоже видит Намджуна очень близко, но сейчас — как никто до этого. Удивительно правильным и живым. Намджун улыбается. Наконец, не задумываясь.