Безумие воспитания. Part II.

Однажды Иисус прошёл по воде, и на него накинулась уборщица с криком: «Куда ты топчешь? Не видишь, воду помыла только что?» С др, короче.

Рождественские праздники. Это то время, безыскусно названное именно так, приходилось на вечер двадцать четвёртого декабря и длилось, дай Бог, до конца первого зимнего месяца. Даром, что зимой это можно было назвать лишь «метафорически». Грязь на улицах. Слякоть, навечно поместившаяся на подошве ботинок. Мешанина из снега и листьев, которые ты с довольной рожей приносишь домой, в наказание семейному очагу. В общем-то и целом, рождественского настроения в доме Учиха-Яманако не водилось никогда. Один из представителей этого славного по меркам современного общества семейства был слишком умён и высокоморален, чтобы со всей присущей серьёзностью праздновать появление на свет существа, божественную ипостась которого доказать так и не смогли. Другая же, в противовес своему ну очень вумному супругу, могла начать праздновать ещё с прошлой недели и к началу рождественского старта держалась на ногах исключительно благодаря многолетнему опыту и отсутствию длинных и острых шпилек на этих самых ногах. Третий же член — в смысле, член семьи — уже заранее посмел родиться полным придурком и нигилистом. Даром, что ему было пока что только пять лет. В сущности, «не педераст, и ладно» — махала на всё происходившее с ребёнком заботливая маман Ино и успокаивалась винишком из многочисленных запасов Итачи. К слову, которые стали не такими уж многочисленными после пяти лет совместной жизни. Ни для кого не секрет, что такая скандальная во всех смыслах пара навела достаточно много шума в нью-йоркской богеме, но, в противовес всем изречениям, любила друг друга (во всех возможных комбинациях) до сих пор. Ино, конечно, изрядно поумерила свой пыл, но всё же осталась верна своим принципам, и стервой слыла порядочной. Учиха-старший же не обременял себя попытками полностью перевоспитать супругу. Для его тонкой душевной организации это было излишне утомительное и, разумеется, припадочно-утопическое занятие. А жить спокойно хотелось всем. Даже таким уныло-похуистическим личностям, как Итачи. — Дорогой, мы разве сегодня не ждём твоего брата на ужин? — икнув, спросила Яманако-Учиха, щедро плеснув в бокал полусладкого и облизывая пересохшие губы. Почему-то именно так — «твоего брата». Не «Саске», не «того чувака, с которым я промучилась пять лет в старшей школе» и не «бывший ёбырь Сакуры». Мало кому известно, но толерантная натура Ино не позволяла ей так безыскусно выражаться, тем более, что этот самый брат был извечным пунктиком в их перипетиях в самом начале семейной жизни. То ли у Итачи комплекс «я тут старший, мне его и тянуть» достиг своей критической отметки, то ли это всегда было сложностью в разуме истукански-возвышенного писателя, но факт оставался фактом: всякие потявкивания в сторону младшего Учиха заканчивались тем, что Ино проводила не слишком приятные пятиминутки под ледяным душем. Итачи был суров и непоколебим. Был силён и физически, и морально. Был сам Господь Бог, карая супругу и чихвостя её и в хвост, и в гриву. Как небезызвестный Павлов со своими псинками. Как итог — Ино навечно спрятала свой болтливый язык, и при встречах с Саске расшаркивалась ровно на одну секунду больше, чем того требовал этикет. Се ля ви. Кушайте и не обляпайтесь, мадам Учиха. — Ино, я тебе уже говорил, — неопределённо хмыкнул Итачи. Если судить по локализованности исходившего хмыка, мужчина обитал где-то в области кресла и камина. Ну, а дальше — житейский опыт. Камин плюс мягкое кресло плюс занятная книжка, помноженная на богатый внутренний мир, и перед вами благодушно настроенный Итачи. Проведя нехитрые расчёты в своей белокурой, но довольно неглупой головке, Яманако ослепительно улыбнулась «этой спине» и уселась на подлокотник, примостив свои аппетитные полушария. — Повтори, любимый, в последнее время я часто забываю всякие мелочи. — Женщина отпила из бокала и, явно показывая свой игривый настрой, зарылась пальцами в мягкие пряди волос своего мужчины. О, да, такие волосы можно было жать и жать, тем более, что этого всегда был толк — Итачи жмурился и чуть ли не мурлыкал, сразу же поднимаясь в иерархии своих настроений на самый высокий уровень. — Саске с Мико уехали к родителям, — при упоминании, пусть и косвенного, мамаши обоих братьев Ино предвзято поджала губы. Ну не выносила она Микото, а та платила ей полностью той же монетой. — Между прочим, нас тоже пригласили. Но я отказался, — поспешно ввернул он, скорее, почувствовав, чем увидев, как скривилась до сих пор красивая мордашка Ино. — Хотя я давно не видел отца и мать. Не хочешь спрятать свои ядовитые щупальца и буквально на один вечер не ссориться с мамочкой? — Он насмешливо посмотрел на неё снизу вверх, и бывшая мадемуазель Яманако сразу же просекла фишку: муженек готовился к этому разговору давно. Иначе как ещё обозначить то, что он не орал на неё, брызжа слюной, целых три дня? Целых, блять, три дня, а она даже ничего не заподозрила? Стареет, не иначе. — А ты хитрый сукин сын, — вздохнула женщина, откидывая прядь волос со лба. Сосредоточенно хмурясь и делая внеплановые глотки вина, она и надеялась довести Итачи до белого каления своим молчанием, и реально думала — а стоит ли? Украдкой взглянув на мужа, Ино потерпела сокрушительно фиаско: оплот хладнокровия и равнодушия опять уткнулся в книжку и временно потерял связь с реальной жизнью. Иными словами, ему как будто было плевать. Будто бы — он уже заранее хер положил на все её слова. И если бы не природный похуизм вкупе с закалённой долгим совместным проживанием сдержанностью, Ино закатила бы истерику. Вздохнула. Обозвала про себя мудаком и долбанным кретином. — Ладно, — нехотя выдавила из себя она, легко поднимаясь на ноги. — Но ты остаёшься должен за все те адские муки, что я вынесу, лебезя перед твоей маман. Итачи что-то невнятно булькнул, и Ино, сочтя разговор законченным, отправилась снаряжать в путь кровиночку, пусть и являющейся полной копией отца: что во внешности, что в чертах характера Иноджина явственно преобладали учиховские гены. От непоседливой и шумной Яманако ему не досталось ровным счётом ничего, кроме, разве что, излишне громкого голоса. Правда, применял парнишка сей дар редко, но если применял — завистливо вздыхала даже Карин, посмертно ставшая его крёстной. Иноджин, внимательно выслушав мамулю, безропотно отправился собирать рюкзак, справедливо рассудив, что готов следовать куда угодно — ему эти все переживания по хрену полному.

***

— Мы желаем вам Весёлого Рождества! Мы желаем вам Весёлого Рождества! Мы желаем вам Весёлого Рождества! Мы желаем вам Весёлого Рождества и Счастливого Нового Года!* — Папочка, они меня пугают, — Мико боязливо прижалась к тёплому и внушающему полное доверие боку отца. Саске, хмыкнув, приобнял дочь одной рукой и торопливо захрустел по снегу к украшенному всевозможными гирляндами дому родителей. В сим чувствовалось влияние Микото: Фугаку никогда бы такой хернёй заниматься не стал. В сущности, отца занимали только дела компании, котировки на бирже, Ланд Крузер Прадо, сокрытый под семью замками в гараже, и изредка, но как факт, — собственные потомки. Мать же, в противовес властному мужчине, оставалась верна себе: «голубая фея», как окрестила её мало что понимающая в свои три года Мико. Хрупкая, изящная женщина, чей голос источал волны дружелюбия и филантропии. За исключением, разумеется, собственной невестки, никто гонениям со стороны этой благородной женщины не видывал и не слыхал. Ну и Мико вообще была всячески балована и полюблена. С другой стороны от Саске чинно вышагивала Куроцучи, приглашённая в роли дамы сердца. Ни для него, ни для неё подобная связь любовью не обозначалась, но длилась уже порядочное время. Куроцучи уже давно была представлена «двору» и, хоть и не полностью одобрена, всё же жила с Саске. Учиха же, меланхолично называя всё своими именами, под венец властолюбивую журналистку не вёл. К слову, да, знакомство он с ней свёл именно на профессиональной почве: известная в кругах нью-йоркских газетных магнатов, как «Острое перо», Куроцучи имела скандальную репутацию железной и саркастичной леди. Выводила на чистую воду она всех. Ещё, конечно, выводила из себя, но это уже совсем другая история. Единственный «облом», как ласково она называла своего благоверного, у неё случился с Саске. Столкновение холодных прищуров и надменных сжатий губ в тонкую линию произошли, дай Бог памяти, около двух с половиной лет назад. Тогда ещё Куроцучи и понятия не имела, что сможет так позорно влюбиться в этого «чистоплюйского ублюдка». В эти навороты собственного чувства превосходства перед остальными смертными. Но, к чести Саске будет сказано, мужчина и сам не ожидал, что увлечётся этой «долбанной сучкой». Наруто Узумаки, посвящённый в тайну, только хитро ухмылялся, наблюдая развитие этих странных отношений. Даром, что молчал. Иначе ему бы пришёл полный и окончательный пиздец. Жизнь последнего, к слову, не раз помянутого товарища Узумаки стала значительно легче после того, как его жёнушка, дай Бог счастья, Хината родила двойню удивительно непохожих друг на друга, разнояйцевых близнецов — Боруто и Химмавари. Наследуя лучший генофонд в мире, парочка детишек выносила мозг всем в радиусе километра. Наруто же, оставаясь настроенным исключительно философски, прятался на работе, взвалив всю ношу воспитания на хрупкие с виду плечи Хинаты. Бывшая мадемуазель Хьюга, приняв квест с честью и полным осознанием того, в какой глубокой жопе её оставил возлюбленный супруг, сдвинула брови на переносице, и теперь близнецы были вышколены до предела, не смея поднять глаза в присутствии матери. Узумаки страдал. Узумаки горестно выл и заламывал руки. Узумаки тихо подсовывал пятилетним детям деньги, выкупая их любовь ещё и робкой, отеческой улыбкой. В конечном итоге уважали дети маман, а любили папу. И баста. — Мне кажется, что их лихо лупят, — с долей обречённости произнесла Кироцучи, глядя на шайку детей, распевающих рождественские гимны у самого порога дома. — Как-то иначе описать всю эту затравленную жертвенность я не могу. — А нам ещё и прошмыгнуть мимо них надо, — с готовностью уцепилась за эту тему Мико Учиха, играя с любимым папкой в «мирись-мирись и больше не дерись», раскачивая их сцепленными ладонями. Подобная предосторожность имела свой резон: гиперактивность малышки Мико нисколько не уменьшилась с годами и, казалось, наоборот возросла. А степенный променад от машины до двери должен быть традиционно степенным. — Бред несёте, — лаконично констатировал Саске, закуривая сигарету. Куроцучи досадливо помахала перед своим носом ладонью, разгоняя сигаретный дым. С курением возлюбленного она боролась в три этапа: 1) угрозы 2) шантаж 3) с трудом выдавливаемые слёзы. Но Учиха мало того, что не бросил, более того — выставил буквально охреневшую от такого инцидента девушку на улицу. Ибо нехуй, в общем-то. И по сей день не меняемые ни на какую другую марку «Данхилл» всегда ожидают своего часа в кармане пиджака/бардачке машины/любом другом месте. — Сдохнешь от курения, мудак, — Куроцучи не могла остаться в стороне. — И слава Всевышнему: не выслушивать твои трели, — буркнул Учиха. — Месяц себе в кулак спускать будешь, — шепнула на ухо девушка, опасаясь тонкого слуха обожаемой дочурки своего личного монстра. А то, что Мико могла слушать и слышать всё, что её точно не касалось, — научно и эмпирически подтверждённый факт. С них и станется потом объяснять двенадцатилетней девчушке, что такое мастурбация, и почему для тридцатилетнего мужика это буквально-таки наказание. Тем более, если в наличии имеется неплохой такой пирожочек, пусть и выставляющий свои обиды напоказ. В общем, взрослая жизнь — запутанная хуйня. — Са-а-аске, мальчик мой! — перекрывая вой зашуганных детишек, к ним навстречу вышла Микото, одетая, как всегда, элегантно и просто, но со вкусом. Бархатное бордовое платье, завитые в крупные кольца волосы, чинно прямая спина — и изысканность туалета готова. Поморщившись при виде матери, не посчитавшей нужным накинуть на плечи хоть что-либо тёплое, Учиха терпеливо снёс объятия и нетерпящим возражения тоном проговорил: — Мама, рысью в дом. Ты забыла про ноющие суставы? — Заботливо подпихнув мать обратно в дом, он по инерции затащил внутрь и зазевавшуюся Мико. Куроцучи ничего не оставалось, как буркнуть что-то про охренительное гостеприимство и тоже войти. Весёлое времяпрепровождение начиналось прямо сейчас. Не пропустите, мать вашу. — Сын. Фугаку всегда внушал своей фигурой истинно священный трепет. Даром, что готовому ко всему Саске так уже не казалось и он обменялся вполне себе сносными и тёплыми объятиями с отцом. Похлопав сынка по спине, глава семейства выдавил какую-то кривоватую улыбку при виде Куроцучи и поспешил вновь распахнуть объятия для внучки. Мико, лихо скинув ботинки и натянув на ступни симпатичные, пушистые тапочки, юркнула к дедушке, на ходу бормоча что-то необъяснимое современными филологическими науками. Там же, в поле действия рук, очутилась и бабушка Микото, успевшая рысью метнуться на кухню и принести своё фирменное печенье. По ходу сего действия тарелка оказалась насильно втиснута в ладони ко всему уже привыкшей Куроцучи, так что та, не утруждая себя длительными расшаркиваниями, прошла в гостиную, жуя и хрустя недавно приготовленной сладостью. На языке прочно поселился привкус корицы, и девушка покорно жмурилась от удовольствия. Выросшая в сиротском приюте, она была благодарна даже за такое проявление рождественского духа. Сзади к ней подошёл Саске и, опустив горячие ладони на бока её талии, прижался к ней мгновенно возросшей эрекцией. Куроцучи, облизнув мгновенно пересохшие губы, тихо прошептала: — В доме собственных родителей? Извращённая твоя душонка! — Выебу тебя в туалете, — ласково шепнул в ответ Учиха, ухмыльнувшись. В частности, Куроцучи не понимала, как она может до сих пор испытывать такой трепет и такое дикое желание. Но Саске умел удивлять всегда. И в этом самом постельном деле он поднаторел, источив себя до понятия «Бог в постели». Ну, разумеется, девушка ему этого не говорила, ибо, как гласила негласная доктрина всех фемале, — подначивать и ещё раз подначивать. Иначе расслабиться. Потеряет стимул развиваться дальше. А потом и вовсе обленится, и из всего многообразия поз ты будешь вынуждена исполнять одну — в ванной с резиновым другом. Куроцучи, пусть и была принята в объятия Учиха, считала себе феминистически настроенной натурой и излишней доброжелательностью не страдала. А Саске тем временем опустил горячие губы к коже шеи и, даже не прикоснувшись к ней, уже внушил телу девушки сладостное ожидание. Блять. Просто — «блять». Ладони надёжно обхватывали талию, не позволяя позорно подогнуться ногам. Защищённая — так себя она чувствовала в этих руках. Сильных. Мужских. Долбанных руках долбано-прекрасного Учиха Саске. Иногда ей казалось, что ненавидит она его больше, чем любит. За все те нити безудержной связи, что позволяет ему дёргать её и вертеть ею так, как ему этого хочется. Быстрый трах в туалете его родителей? Пожалуйста. Ублажить его орально, пока они стоят в пробке? Без проблем. Из раза в раз играть с ним в бестолковую журналистку, которая пришла брать у него интервью, а в итоге отдала анальную девственность? Да как два пальца об асфальт. Потому что она, мать твою, влюбилась полностью и напрочно. Потому что Учиха Саске обладал наивысшим животным магнетизмом. Лев и царь, блять. Урод. Поцелуй стал более осязаемым. Куроцучи млела, впиваясь ногтями в стиснутые на её талии пальцы. Поцелуй, такой несдержанный, такой возбуждающий, перешёл на ушную раковину. Саске точно знал, что это — её долбанная точка «G». Если, конечно, можно верить в существование подобной. Если представить хоть на минуту, что это — её высший пик наслаждения, то он сейчас точно покорит Эверест. Куроцучи вздохнула, откинув голову ему на плечо. Будь что будет. — Мико с мамой пошли печь индейку, а отец ушёл в гараж, — шепнули его губы, оторвавшись от пытки под кодовым названием «Прелюдия». — А значит, мы можем… — Да пожалуйста, — нашла в себе силы фыркнуть она, — ты же всё равно не отстанешь, похотливая козлина. Саске молча и грубо схватил её за руку и пошёл на второй этаж. С попытками дерзить разговор был короткий. С Рождеством, блять. Счастливых праздничных огней и прочего навороченного дерьма.

***

Итачи вёл машину плавно, но из-за ситуации на дороге их всё равно нехило так заносило. Хотя, не исключено, что на него надышала уже протрезвевшая Ино. Сам Учиха и капли в рот не брал, открестившись от алкоголя раз и навсегда. Последствия для него всегда были мучительны. Взять хотя бы женитьбу на незабвенной мисс Яманако. И он не забывал напоминать ей об этом при всяком удобном, неудобном, катастрофически запрещённом случае. Вот таков вот Учиха. Как, впрочем, и прочие достойные представители его небывало популярной семьи. — Мать звонила только что, — сообщил настороженно хмурившийся Итачи: куцый снег, превращающийся в мешанину на лобовом стекле, воспринимал все попытки комфортно вести автомобиль в штыки. — Саске с Куроцучи уже там, Мико занимается индейкой, а отец поехал встречать Мадару с Обито в аэропорту. Надеюсь, его буханка спокойнее реагирует на всю эту непогоду. — Назвать «буханкой» Тайоту мог только истинный эстет, — фыркнула Ино, закуривая сигарету. — А эта сучка что там забыла? Это она про Куроцучи, сразу понял Итачи. Сразу понял и закатил глаза. — Я, конечно, не прошу тебя относиться к ней лучше… — И не проси, — жеманно выдохнула ему дым в лицо женщина. — Но сдерживайся, Ино. Учись властвовать собой. Безо всяких дальнейших вербальных препирательств Ино показала ему средний палец и уткнулась в окно, замолчав. Мужчина тихо вздохнул, повернув голову назад и улыбнувшись сыну. Мальчик рос тихим, спокойным и увлечённым художником, как отец. Разумеется, пока что его работы не находили особого отклика, но, может, всё оттого, что ему только пять? И из всего многообразия живописи он освоил только марание бумаги цветными карандашами? Так или иначе — потенциал налицо, как горделиво заявляла Ино в прототипе светских салонов. Иноджин, терпеливо переносящий все гласные и негласные ругательства родителей, со всей имеющейся у него детской непосредственностью рубился в PSP, не забывая принять отрешённый вид. Итачи очень нравилось то, что его сын имел все задатки юного джентльмена и не лез со своими комментариями. И вообще был ну прямо «свой парень». Ино, несмотря на все свои прегрешения, смогла стать неплохой матерью, терпеливо выучивая с сыном буквы, складывая слова, считая простые примеры и показывая, как нарисовать кота на компьютере. А бывшая Яманако тем временем вспоминала ту, которая смогла показать, что даже из невероятного быдла и распущенной девки может получиться опора и поддержка для ребёнка. Ту, которая заразила примером. Сакуры ей, как ни крути, не хватало. Наконец, они выехали к дому Учиха. К прямо-таки резиденции. К оплоту всех горделивых ублюдков. Не таких, конечно, как небезызвестные Хьюга, но так же с заскоком на мировое господство. Припарковавшись, Итачи вышел из машины и торопливо открыл дверь для Ино. Сын, разумеется, справился сам. Он вообще был смышленый малый. Пусенька-распупусенька. Ино, мельком оглядев окружающую территорию, выпрямила спину, расправила плечи и, не ступая, а просто-напросто танцуя, отправилась покорять заново свою свекровь. Когда-нибудь они непременно поладят, но, увы, не сегодня. Звёзды не так сложились. И вообще, Венера во втором доме. Да и Ино напичкалась ностальгическими воспоминаниями по самое «не хочу». Так что не до объявления мира. Но попробовать всё же стоит, учитывая, в особенности, изредка протекающий мимо умоляющий взгляд мужа. Ох уж эти подкаблучники. — Здравствуйте, мама, — улыбнувшись, пролепетала бывшая Яманако, стараясь выглядеть при этом более искренне, чем обычно. — Выглядите потрясающе. Это Валентино? — кивая на её скромное платье, цена которому была эквивалентна зарплате банковскому клерку. — Здравствуй, милая, — оскалилась Микото, продолжающая славную традицию и встречая гостей на пороге. — Оно самое. Новая коллекция, — небрежно закончила она, сдувая невидимые миру пылинки. — Очень уж подходит для такой старой развалины. — Не кокетничайте, мама, вы ещё нас переживёте, — пропела Ино и прошмыгнула мимо, по пути ловко «отцеловав» в положенные три пустых места около лица свекрови. Не так всё плохо, на самом-то деле. — Ино! — в коридоре показалась Мико. Радужно улыбнувшись девочке — её уж она искренне любила — женщина вкусно обнялась с дочерью подруги и запечатлела высшей нежности поцелуй на макушке. — Выглядишь потрясающе, тётя. — Комплименты детей всегда приятны, дорогая, — подмигнула ей женщина. — А где твой незабвенный папаша? — Показывает Куроцучи свою комнату, в которой спал, будучи маленьким, — невинно вспорхнув ресницами, ответила девочка и, отлипнув от тётушки, пошла мотать нервы дяде Итачи. Это она делала прямо-таки профессионально. Насмотревшись на дядю и подружку отца, девочка всерьёз решила заняться журналистикой. И сейчас штурмовала родственника с просьбой просмотреть её очередное эссе или какие-либо очерки, которые она таки штамповала. К слову, не такие уж и плохие, поэтому Итачи даже не приходилось кривить душой. И он со всей серьёзностью подходил к наставлению на путь истинный юной племянницы, но вот только не в рождественские праздники. Даром, что у писателей вообще нет каникул. Как нет и рабочего времени. Долбанные фрилансеры. Ино хмыкнула и прошла в гостиную, усаживаясь на диван и изящно складывая ногу на ногу. Как же — показывает он. Натягивает в ближайшем туалете, не иначе. Господи, какая безвкусица — трахать подружку в доме, заполненным родственниками. Но это, в конечном итоге, не её дело. Её дело — загадочно улыбаться и молчать, изредка вставляя комплимент один-другой, предназначенный матери Итачи. — А где Саске? — спросила Микото, войдя в гостиную. — Показывает свою комнату Куроцучи, — всё с той наигранной невинностью ответила Ино. Микото поджала губы и, растянув губы в любезнейшей из всех любезнейших улыбок, проговорила: — Ах, мой мальчик — истинный джентльмен. Не даёт подруге заскучать. Может, чаю, дорогая? — Оскалившись в ответной улыбке, женщина кивнула, принимая предложение. Кажется, у них с Микото появилось ещё нечто общее, кроме любви к незабвенному «Итачику». Они обе на дух не переносят новую подстилку Саске.

***

— Прошу прощения за задержку, — провозгласил вернувшийся в гостиную Саске, ведя за собой Куроцучи. — Ударился в воспоминания. «Пиздабол», — промелькнуло в глазах всех присутствующих взрослых. Однако же, мило улыбнувшись, Ино припечатала зятя: — Ой, Саске, Рождество же. Время для воспоминаний. Привет, Куроцучи, — изящно пошевелив пальчиками в воздухе, мадам Учиха высказала всё, что думает об этом недостойном поведении. Но Саске и бровью не пошевелил, довольно радушно приветствуя деда и дядю. Мадара и Обито жили в Японии, не представляя жизни без восточной стороны. И на все американские замашки собственной семьи смотрели с пренебрежением. Но всё же прилетали на общие праздники. Ну, в основном только на Рождество. Остальное было не столь значимым. Тем не менее, Саске любил и того, и другого: даром, что те помогли ему в свою время начать неплохую карьеру. Отец всегда был несколько тоталитарен в этом смысле, а вот дед сунул свой нос в дела внука и пояснил, в каких конкретно местах тот опиздюлился по самое глубокое и сокровенное. Такие дела. О времена! О нравы! — Погода у вас просто ужасная, — проскрипел Мадара, глядя на сына исподлобья. Обито согласно «дакнул». Он вообще был простой парень: отец сказал «да», значит, тоже надо сказать «да». На его фоне ярким контрастом был Фугаку, который всего и всегда добивался сам. И, разумеется, считал нечто само собой разумеющимся спорить с Мадарой. Вроде как компенсация за потраченные на самостоятельность годы. И отсутствие толковой отеческой любви. В этом на него был похож Саске с его вечным «я сам знаю». И выгодно отличался Итачи, который вообще слыл маменькин сынком и в перипетия младшего братца с отцом попросту не совался. Не для того мама Микото розочку растила. Невинный цветок прерий, а не мужик. Фу, блять. Но у каждого своё понятие комфорта. — Так, кто прочтёт молитву? — с улыбкой и горящим взглядом прочирикала Мико. Ни для кого не секрет, что молитву любила читать она. А ещё все знали, что оратор из неё был так себе, поэтому слово взял Итачи. Как наиболее любимый творческий человек из всех присутствующих. На надувшуюся и действительно религиозную Куроцучи все дружно наплевали. — Спасибо тебе, Господи, за всю еду, что ты дал нам, — монотонно начал старший из братьев. — Благодарим за тепло в наших каминах, хотя это всё заслуга обслуживающей компании. Верим слову твоему и следуем заповедям, ибо в тюрьму-то никто не хочет. — При всех своих достоинствах, Итачи слыл самым атеистическим атеистом. И это не могло сказаться на его речи, пришпоренной самым ехидным тоном, на которую тот был способен. Ино, вежливо улыбаясь, пнула зарвавшегося мужа под столом. — Короче, ты крутой, Господи, с днём рождения, — буркнул обиженный на такое вероломство Итачи. — Аминь. — Давайте же есть, — вдохновенно воскликнула Микото, как раздалась трель звонка. Дважды бабушка озадаченно посмотрела на мужа, тот едва заметно качнул головой. Микото, взволнованно оббежав глазами всех присутствующих и, скорее всего, пересчитав приборы, успокоенно вздохнула. Все на месте. Так какого же ху… — Я открою, — безапелляционно произнёс Саске, поднимаясь с места. В полнейшей тишине, провожаемый изучающими взглядами всех присутствующих, мужчина шёл к входной двери. За ним, снедаемая любопытством, потянулась Ино, а за ней, как вынужденная сегодняшняя кооперация, и Микото. В сущности, это было правильным тактическим решением. В случае, если будут ещё гости, надо умудриться до их появления в гостиной расставить ещё приборы. Перебирая в уме имеющееся столовое серебро, Учиха ломала голову над тем, чем же пожертвовать. — Здравствуй, Саске, — произнёс чей-то знакомый голос. Мико, охнув и прижав ладони ко рту, пулей влетела в прихожую. — Было очень мило с твоей стороны пригласить нас на семейный праздник. Привет, принцесса, Ино, — ехидная улыбка в сторону лучшей подруги, нежный, счастливый взгляд на девочку. В дверях стояла Сакура, собственной незабвенной персоной, отряхивая длинные розовые волосы от снега. А апофеозом всего сумасшествия, когда уже все столпились в дверях, стал момент, когда Саске прижал к себе девушку и счастливо выдохнул ей куда-то в область щеки. То ли поцелуй, то ли просто скромное «привет». То ли что-то интимное, то ли просто до безумия ласковое. «Я скучал», — говорили его полуприкрытые глаза. «Я знаю», — счастливо восклицала её широкая улыбка. И внезапно все почувствовали себя неловко, а обиженная в хлам Ино перевела победный взгляд на Куроцучи. *Довольно отстойный и прямой перевод песни «We wish you a Merry Christmas».