Продолжить сопротивление или сдаться?

Аднан видит, как Роман в немом бешенстве колотит стену душевой. Его плечи напряжены, но со спины не узнать, насколько тяжело ему пережить сегодняшние ошибки. По плечам колотит напор воды. «Холодная, как лед, наверное», — проносится в голове, когда ноги делают первый шаг ему навстречу. — Не иди туда, — Янузай даже дергается от того, насколько близко прозвучал голос Марко. — Давно ты… здесь стоишь? Марко передергивает плечами. Он сам не в лучшем состоянии духа. Аднан догадывается, почему: Роберт и Марио были ему близкими людьми, но не удержались даже от празднования своих голов. — Все пять минут, что ты пялишься на него. Ройс улыбается, заметив ответное смущение: щеки Аднана тотчас же покрываются румянцем. — Он прибьет тебя, если приблизишься на расстояние двух шагов, — не дожидаясь ответа, немец удаляется в раздевалку. В душевой теперь почти никого не остается. Аднан думает, почему же они проиграли этот матч? Разве их могла запугать мюнхенская атака? Закрывая глаза, Янузай видит, как темнота становится красной. «Их спины, как огонь, захватывающий поле. Трава полыхает, и мы не можем пройти дальше. Мы бессильны. Их красный огонь становится похожим на кровь». Мальчик ежится и делает воду горячее. Нужно собраться, нужно согреться, нельзя раскисать. К проигрышам он привык, но также он привык видеть радостную улыбку Романа. Его ухмылку, как у хитрого лиса. Его довольство собой. Почему-то Аднану нравилось наблюдать за тем, как Бюрки переживал победы. Именно ради этих ощущений хотелось выигрывать снова и снова. Тело наполнялось энергией, изнутри бушевала радость, заполняла легкие воздухом, и казалось, он может взлететь, стоило только голкиперу, в порыве счастья, кинуть взгляд на бельгийца. Один только взгляд — и у мальчика подкашивались ноги. Давно он не испытывал этого ощущения. Ощущения, которое казалось мощнее гордости от наград. Замечтавшись, Аднан почти не отдает себе отчета, начав массировать пульсирующий член. Он делает это тихо, почти не шевелясь, задержав дыхание. Ровно до тех пор, пока в душевой не остается лишних звуков помимо шума его собственного душа. Теперь Янузай почти чувствует на своей спине сверлящий взгляд, он одергивает руку и продолжает делать вид, что намыливает тело. Наслаждение дает о себе знать: руки тянутся продолжить, только этот кайф может дать нужную разрядку после матча. Но теперь уши различают малейших шорох, и мальчик не понимает, почему он не слышал шагов Романа. Он точно заметил бы, прошмыгни тот в раздевалку. — Ты считаешь, это моя вина? — Аднан дергается, когда за его спиной раздается жесткий, как сталь, голос. Ему хочется развернуться лицом к собеседнику, но мальчик лишь оглядывается через плечо: — Что? Почему ты так решил? В проигрыше виновата вся команда. Он ожидает, что Бюрки начнет ему противоречить, но тот лишь качает головой и протягивает руку к гелю на полочке. Мальчик отворачивается, не желая смотреть, как Роман растирает его по ладоням. И через секунду его плечи накрывают теплые руки. Все внутри переворачивается. Теперь Янузай еще отчетливее чувствует напряжение внизу живота. Забывая, как дышать, он зажмуривается. Роман продолжает массировать ему плечи, словно в этом нет ничего особенного, будто это обычное дело. «Что он делает?» — как будто услышав мысли мальчика, Бюрки убирает руки, и выдох Аднана кажется ему почти разочарованным. «Нет, нет, продолжай, пожалуйста!» — фраза застывает в горле, и бельгиец не может даже пошевелиться, но голкипер только выдавливает еще геля себе на ладони и возвращается к напряженным плечам. Душевую заполняет шум воды, и мальчику так хочется верить, что Роман не слышит его учащенного дыхания. — Нет, нет, не ври мне. Это всё моя вина. Мы проиграли из-за меня. — Разве? Я так не думаю, — собственный голос кажется Янузаю хриплым, отчужденным. Член пульсирует, требуя к себе внимания. Он уже не может соображать адекватно, и Бюрки словно угадывает каждое его желание: одной рукой он начинает гладить спину бельгийцу, а второй обхватывает напряженный орган. Аднан не может дышать, когда голкипер прижимается к нему всем телом и начинает быстрее водить ладонью. Мальчик чувствует возбуждение Романа, приоткрывает рот, но в следующую же секунду его губы накрывает мощная ладонь с привкусом геля. Он даже не может морщиться, это уже не имеет значения: с каждой секундой наслаждение всё сильнее захватывает его в свои объятия. Бюрки что-то шепчет ему на ухо, но он не может разобрать слов. Мозг словно отключается, остаются только эти ощущения: преобладающего счастья, захлестывающего его оргазмом. Когда сперма заливает ладонь голкипера, мальчик закусывает ему пальцы. Через пару мгновений всё его тело становится мягким и беспомощным, Роман прижимает его к стене и впивается поцелуем. — Мне… мне не хватает… воздуха, — только и удается вымолвить мальчику. Несколько секунд голкипер смотрит ему прямо в глаза. — Быстро переодевайся. Я жду тебя в своей машине. Не успев опомниться, Янузай уже остается один в пустой душевой. Начинать соображать не хочется, хочется отдаться своим желаниям. «А к черту всё, сейчас я пошел бы за ним даже в самое злачное место». Когда Аднан возвращается в раздевалку, Бюрки уже нет на месте. «Куда он хочет меня отвезти?» — страха не остается. Есть только одно желание: чтобы его прямо сейчас, немедленно отымели. Парковка уже почти опустела, поэтому Янузаю не сложно найти нужную машину. Он садится на место рядом с водителем, и почти сразу же Бюрки трогается. — Почему ты так долго? — Я? Прости, — бельгиец теряется, расслышав в голосе голкипера раздражение. Несколько минут они мчатся по пустой дороге в полном молчании. Аднан боится подать голос. Он напряженно вжимается в свое кресло, лишь краем глаза наблюдая, как Роман впивается ладонями в руль и вжимает педаль газа. Бельгиец боится смотреть на спидометр, видит только, как за окном проносятся деревья, размываются в общем неразличимом пейзаже. Горят только фонари, и город уже остается позади, когда мальчик все-таки решается задать первый вопрос: — Куда мы едем? — Замолчи. Я не готов сейчас разговаривать. — Хорошо… Хорошо, я просто… Просто… хотел узнать. Стоит такая тишина, что Аднан слышит, как голкипер нервно сглатывает. — Ладно. Я не знаю, куда мы едем. Потом разберемся. Это не важно сейчас. «Соберись. Что ты как тряпка? С тряпкой он точно не будет трахаться!» Бельгиец сдвигает брови, начиная злиться. Не на голкипера, нет, ни в коем случае, только на себя самого. — А что сейчас важно? В этот момент Бюрки лишь на секунду переводит взгляд в его сторону, и сбавляет скорость. Не успев опомниться, они уже припарковываются на краю дороги. Трасса кажется бесконечной пустой полосой. Весь мир будто погружается в сон, ни единого лишнего звука, только ветер слегка шумит листьями в лесу. — То, что я хочу тебя. Вылезай из машины. Роман первым отстегивает ремень безопасности и громко хлопает дверью. Когда Аднан выходит, голкипер уже поджидает его рядом. В голову бельгийца начинают подкрадываться сомнения, страх начинает разгонять кровь по телу, сердцебиение зашкаливает. — Мне нужно тебя бояться? — Нет, — последнее, что успевает услышать мальчик, когда его губы накрывает требовательный поцелуй. Голкипер тотчас же проникает внутрь языком, и Аднан поддается. Он чувствует, как холодные руки проникают ему под футболку, начинают гладить бока, ощупывать каждый сантиметр кожи. — Холодно же, — выпаливает, не подумав, Янузай, когда Бюрки отстраняется всего на секунду. — Именно поэтому ты сейчас же вернешься в машину. Голкипер стаскивает с него джинсы, и мальчик может лишь удивиться: он не почувствовал, как Роман расстегнул ему ширинку. Сажая бельгийца на заднее сиденье, голкипер помогает ему избавиться от джинс и обуви. Он бесцеремонно откидывает их куда-то себе за спину, и в спешке спускает джинсы с себя. Из-за того, как яро стучит в груди сердце, Бюрки не слышит собственных мыслей. Сейчас им овладевают инстинкты. Голкипер ложится сверху, закидывая тонкие ноги мальчика себе на плечи. Сплевывая на ладонь, он начинает массировать собственный член, попутно пытаясь выстроить в голове цельную фразу: — Это не твой первый раз? Кажется, не получилось. Аднан не понимает первые несколько секунд, чего от него ждет голкипер. Он также не может соображать трезво, страх и возбуждение сливаются воедино, тело немеет. Чего он хочет больше: чтобы Роман уже вошел в него, без всяких прелюдий, или оказаться сейчас в своей теплой постели, где ему ничто не угрожает? Ведь, если задуматься, они почти не общались раньше с голкипером. С чего вдруг? — Нет, это не первый раз. — Хорошо, — Янузай морщится, когда Роман входит в него. Первая мысль возникает без предупреждения: хочется оттолкнуть его, сбросить с себя его тяжелое тело. Прямо сейчас Аднан как никогда раньше ощущает себя в опасности. Ему здесь не место. Зачем он поехал? Зачем сел в машину к этому психопату? — Расслабься, слышишь? Расслабься. Тебе больно? — Бюрки наклоняется ниже, его лицо оказывается напротив, и наслаждение горит в груди, ведь огромным удовольствием оказывается смотреть, как Аднан морщится. Его лицо искажается от боли, и это завораживает. Даже на мгновение хочется добавить жесткости, двигаться резче, жестче, быстрее, чтобы Янузай не мог опомниться. Чтобы стонал от ощущений, чтобы его податливое тело дрожало от чужих прикосновений. Непередаваемо чувствовать себя в этой ситуации насильником, но Роман решает через силу побороть свои странные желания. Никогда раньше он не казался себе плохим парнем, и эти наклонности маньяка словно всплывают в нем впервые. Что этот мальчик творит с ним? Какие тайны приоткрывает? Кажется, еще немного, и темнота полностью поглотит его. — Пожалуйста, Аднан, попробуй расслабиться. В этот раз губы мальчика накрывает ласковый, почти заботливый поцелуй. Одна ладонь голкипера обвивает его затылок, а вторая начинает массировать член. «Пожалуйста, попробуй расслабиться,» — вторит себе бельгиец. — Тебе будет хорошо, я обещаю, — и голкипер начинает двигаться. Сперва медленно, аккуратно, пока Янузай не становится доступнее. Теперь он может двигаться свободнее, полузащитник уже не кажется таким тесным, и наслаждение овладевает ими двумя. Роман становится напористее, его толчки становятся быстрее, ритмичнее, и в этот раз он не зажимает губы ладонью, так что Аднан может стонать во весь голос. «Боже, как хорошо, как хорошо,» — стоны выдают его с головой. Бельгийцу нравится, что Бюрки его трахает. Ему нравятся обстоятельства и неожиданность этого происшествия. Ему хочется, чтобы секс продолжался вечность. Но когда он начинает достигать своего пика, сопротивление уже бесполезно. Оргазм захватывает его с головой. Накрывает его волной безумного удовольствия. Роман кончает прямо в него, а потом выползает из машины и наклоняется к его члену, слизывая всю сперму. Аднан не слышит, как стонет чужое имя, не отдает себе отчета, что впивается пальцами в обивку сиденья. Он ударяется головой о дверь, но не замечает даже этого. Так хорошо ему не было уже давно. И это не идет ни в какое сравнение с удовольствием из своих даже самых постыдных фантазий. По дороге домой Роман включает радио. Видимо, не хочет разговаривать с мальчиком, не хочет объяснять свое поведение и что только что произошло. Аднан лишь закусывает губу, пытаясь не смотреть в сторону голкипера. Он утыкается взглядом в окно, пытаясь рассмотреть в полной темноте деревья и знаки ограничения скорости. Только через полчаса он осознает, что даже не сказал Бюрки, где живет. — Куда ты меня везешь? «Снова…» — хочется добавить, но Янузай уже боится вставить лишнее слово. — Переночуешь у меня. Полотенце и зубную щетку я тебе дам. Утром приготовлю завтрак. Ты ешь хлопья с молоком? Аднан ухмыляется, боясь выдать свою неожиданную радость. «Он везет меня к себе. Как своего… парня,» — но эти мысли пугают даже его самого. Слишком рано для таких заявлений, слишком рано. — Ты не ответил на мой вопрос. — Лучше я приготовлю тебе яичницу, — когда бельгиец набирается смелости и смотрит в сторону водителя, то с удивлением обнаруживает: тот улыбается. Он никогда еще не видел его таким довольным, таким… светящимся? — Тебе понравилось? Мальчик устремляет свой взгляд прямо ему в глаза, и Роман улыбается еще шире. — Конечно, это было… восхитительно. — Я рад. Бельгиец вновь устремляет свой взгляд в окно, и до конца поездки они оба уже не издают ни слова. В машине громко играет музыка, ночные огни сводят с ума своей красотой, а по телу еще разливается наслаждение. Они оба забывают про сегодняшний проигрыш, и даже не замечают, как одновременно начинают подпевать песне по радио. Приходится прийти в себя, когда Роман припарковывается у своего дома. Думать о том, что же на самом деле это было, не хочется. «Какое-то наваждение. Сумасшествие на двоих». Аднан идет хвостиком за голкипером, они погружаются в темноту пустой квартиры, и бельгиец только успевает снять обувь, когда Бюрки заново его целует. Он прижимает его к стене, и сопротивляться не хочется. Наоборот, теперь Янузай хочет взять всё в свои руки. — Нет, не здесь, пойдем в спальню. Голкипер берет его за руку и ведет по коридору. Бельгиец не разбирает дороги, еще ничего не видно, но интуитивно доверяется другу. Другу? Нет, они не были друзьями. Теперь его, пожалуй, можно называть любовником. Роман открывает дверь и заталкивает мальчика в спальню. — Сам разденешься? — Конечно, включи свет. Я хочу видеть тебя. Тон Аднана удивляет голкипера. Он отходит в сторону и включает слабую настольную лампу. Комната озаряется тусклым светом, обстановка даже кажется романтичной. Янузай подходит ближе к нему, уже голый, тонкий, такой хрупкий. Кладет свои худенькие ладошки ему на грудь, и начинает гладить поверх футболки. — Делай то, что я скажу, — уверенно произносит бельгиец. Пожалуй, ничему уже не стоит удивляться этим вечером. — Ладно. Роман терпеливо ждет, пока бельгиец раздевает его. Мальчик высовывает кончик языка, не заметив. Он кажется таким милым в этом освещении, его нагота возбуждает мгновенно, но животного порыва, что одолел голкипером в машине, уже нет. Хочется взять его нежно. Когда они оба остаются без одежды, Янузай властным голосом произносит: — Ложись на кровать. На спину. Смотри на меня. Не отводи взгляд. Он проводит языком по ладони, следом засовывает в рот два пальца другой руки. Начинает водить правой рукой по члену, встает на колени, пошире расставив их. Мокрые пальцы начинает вводить в себя и улыбается от удовольствия. Увиденное невероятно возбуждает Романа. — Аднан, — но бельгиец не реагирует, только быстрее начинает водить руками. — Аднан! — голос разрезает комнату, и только сейчас Янузай замечает почти мертвую тишину квартиры. — Я хочу, чтобы стонал ты, — бельгиец поднимается с колен и направляется к кровати. Стеснения не остается, он садится сверху на голкипера и одной рукой начинает водить по его члену. Роман задерживает дыхание. — Смотри на меня, — мальчик говорит так властно, с одной стороны, хочется ему поддаться, но с другой — его ошеломляет такая настойчивость безобидного на первый взгляд полузащитника. И в этот момент Янузай насаживается на него. Мир вокруг начинает тускнеть, мир теперь сводится к одному: захватывающим ощущениям в области паха. — Продолжай, — говорит голкипер с придыханием. — Ты хочешь меня? — Я никогда никого не хотел так сильно, как тебя, малыш. Аднан расплывается в улыбке и начинает двигаться быстрее. Скоро их стоны сливаются в унисон, они становятся будто одним целым. В едином танце их руки сплетаются вместе, следом — языки. Их поцелуи страстные, доверчивые. Их движения лишены пошлости — чистая страсть. Они доверяют друг другу, доводя друг друга до оргазма. Потом Бюрки захватывает мальчика в свои медвежьи объятия, и Янузай кладет голову ему на грудь. Они не замечают, как засыпают. Оба проваливаются в сон почти мгновенно. Тишина комнаты заполняется их тихим дыханием, и кажется, словно даже дыхание у них одно на двоих. Они даже дышат в унисон, и сны им снятся о чем-то хорошем. Даже не сразу хочется приходить в себя, когда с приходом рассвета раздается будильник. Роман чувствует, что их ноги переплелись во сне, и мальчик мило уткнулся ему в бок носом. Будильник звонит всё настойчивее. Кажется, пора просыпаться от этого странного забвения. «Какое счастье, что это был не сон,» — проносится в голове голкипера, и после он находит своими губами губы мальчика, и будит его поцелуем.