Love Note

      Теплая ладонь так знакомо скользнула по спине, ласково огладила ягодицы. Лайт перевернулся на спину и с улыбкой раскрыл объятия:       — Иди сюда, Рюдзаки.       Тот, конечно, не стал отказываться: устроился рядом, закинув ногу на бёдра Лайта, и, опираясь на локоть, поцеловал в губы.       Сколько времени прошло с того дня, когда они стали любовниками? Неужели действительно почти полгода? Не столь уж долгим был этот срок, но временами Лайту казалось, что эти полгода вместили в себя едва ли не больше, чем вся его предыдущая жизнь. Там было многое: и чувства, такие непривычные, что казались почти волшебными, и постепенно приобретаемый опыт построения отношений, которые, несмотря на взаимную любовь Лайта и Рюдзаки, отнюдь не всегда были безоблачными. Случалось им и ссориться, и даже драться, временами Лайт сомневался, что они с Рюдзаки действительно любят друг друга, и думал, что прав был отец, сказавший, будто все это — блажь и дурь. Впрочем, сам Ягами-старший впоследствии тоже оказался подвержен этой дури. И не только он. Лайту поначалу казалось, что мир малость свихнулся, но когда он поделился своими ощущениями с Рюдзаки, тот только пожал плечами: "А что такое, Лайт? Если нам можно, то почему им нельзя?"       Но Лайт и не утверждал, что нельзя — просто странно оказалось привыкать к таким переменам. К тому, что Миса, ослепленная своей болезненной любовью, охладела к нему почти в одночасье. Но этому Лайт был даже рад и совершенно искренне желал ей стать счастливой — хоть с Киёми Такадой, хоть с кем угодно ещё. А вот развод родителей вызвал совсем другие чувства, равно как их новые спутники жизни. Лайт понять не мог, что его мать нашла в этой беспардонной европейке, и как его отец, убежденный натурал и самый правильный из всех, кого Лайт знал, связался с мужчиной, с собственным подчиненным... с Тотой Мацудой. Временами Лайту казалось, что всё происходящее — чья-то злая шутка.       Оказалось, не казалось.       Те дни были, наверное, самыми тяжёлыми: Ёцуба, поимка Хигучи, Тетрадь Смерти — невозможное потустороннее орудие убийства — в руках и воспоминания, затопившие разум Лайта, словно цунами — прибрежную деревушку.       Хигучи он всё-таки убил, пойдя на поводу всколыхнувшихся в душе старых стремлений, а потом несколько дней мучился, не зная, сказать ли Рюдзаки, найти способ завершить расследование, не раскрывая себя и Мису, или же пожертвовать своими чувствами и действовать по ранее намеченному пути. Лайта словно что-то рвало пополам, раздирало душу на клочки, он плохо спал ночами и порой просыпался оттого, что Рюдзаки крепко обнимал его, выдергивая из кошмаров и успокаивая. От этой заботы Лайту становилось только тяжелее и горше.       Неизвестно, сколько бы ещё он тянул время, если бы Рюдзаки не решил проверить истинность правила тринадцати дней. Во время их разговора на крыше Лайт решил потихоньку поговорить с Рэм, отказаться от тетради — и пропадай пропадом этот дурацкий новый мир! Кому он нужен, если в нём не будет одного-единственного, но самого нужного человека, с его пристальным взглядом, тонкими прохладными пальцами, с улыбкой, прячущейся в самых уголках губ и видной только Лайту...       Но Рюдзаки попросту не оставил ему времени на тайный разговор. У Лайта горло сдавило спазмом — всё-таки страшно было признаваться в содеянном вот так, перед всеми. Но Рэм уже повернулась, чтобы шагнуть сквозь стену и убить сперва Ватари, а потом... потом...       — Рэм, остановись! — крикнул Лайт, отчаянно боясь, что она не послушает. Но богиня смерти замерла, а он повернулся к Рюдзаки. — Нет нужды проверять, — слова давались с трудом, казалось, они физически царапали горло. Но промолчать было ещё страшнее. — Правило ложное. Я — Кира.       Соичиро, глухо вскрикнув, схватился за сердце, Тота, нахмурившись, шагнул вперед и наотмашь ударил Лайта по лицу, отчего он пошатнулся и едва не упал, судорожно хватаясь одной рукой за стол, а другой — за горящую щёку. На лице обычно невозмутимого Моги читался шок. Но всё это значило гораздо меньше по сравнению с тем, что в широко распахнутых глазах застывшего в кресле Рюдзаки был... страх.       "Лучше бы ты торжествовал", — с горечью подумал Лайт, шагнув к нему. Молча опустился на колени у кресла и, обхватив руками колени Рюдзаки, прижался щекой. Лайт был уверен, что этот жест легко понять и без слов. Жест, слишком странный, слишком несвойственный ему, но... Лайту казалось, что сейчас нужно быть откровенным до предела, иначе потом станет слишком поздно и уже незачем.       Рэм какое-то время молча разглядывала их своим единственным глазом, а потом ошарашенно выдавила:       — Кто-нибудь может объяснить, что у вас тут происходит?       Последующие несколько часов Лайт предпочитал не вспоминать: объяснения с Рюдзаки, с отцом и даже с Рэм были для него слишком тяжелыми. Умом Лайт понимал, что после этого признания ему одна дорога — на эшафот или, в лучшем случае, в тюрьму до скончания дней. Но всё же он отчаянно надеялся на более благополучный исход.       — И что мне с вами делать? — спросил Рюдзаки, когда Лайт закончил рассказывать, как он дошёл до жизни такой, а его отец — костерить на чём свет стоит непутевого сына. — Оставлять дело нераскрытым нельзя, а кого сдавать суду? Мису нельзя, — он покосился на застывшую рядом Рэм, — я еще жить хочу, знаете ли. Лайта?.. — тот при звуке своего имени опустил голову, пряча глаза. — Если рассуждать непредвзято, именно его и стоит. Заслужил. Но с некоторых пор я не могу быть непредвзятым в этом вопросе. А если абстрагироваться от этического аспекта, то отправлять Лайта на эшафот попросту нерационально: такой потрясающий разум должен быть использован на благо общества. И... да к черту рациональность! — Рюдзаки вцепился пальцами в колени и сердито уставился на присутствующих из-под чёлки. — Я просто не хочу отправлять на казнь человека, который мне дорог.       — Значит, будем валить все на Хигучи? — уточнил Тота. — Он мёртвый, ему всё равно.       — Если так рассуждать, то больше не на кого, — мрачно отозвался Соичиро. До мёртвого Хигучи ему дела не было, а вот пережить то, что его сын и оказался тем самым преступником, которого они так долго ловили... Тут Соичиро невесело усмехнулся, подумав, что сын-гей — это всё же не так страшно, как сын-Кира, и лучше бы Лайт просто трахался с Рюдзаки. Да и лицемерием было бы судить его за выбор партнёра, когда сам... Соичиро вздохнул и спросил: — Тем более, что после смерти Хигучи новых жертв не было. Или? — он сурово взглянул на сына, который до сих пор сидел, не поднимая головы.       — Нет, — глухо выдавил Лайт. — Даже если бы я хотел, я бы не смог воспользоваться тетрадью, которую забрали у Хигучи, ведь Рюдзаки всё время следил за этим. Вторая тетрадь до сих пор закопана в лесу, потому что Мисе я ничего не стал рассказывать. Даже если бы я решил взяться за старое, то предпочёл бы действовать без неё. Ведь раньше Миса любила меня и была готова на всё, а теперь, когда она с Киёми... — он ненадолго замялся. — В общем, я бы в любом случае не рискнул.       — Рэм, — тихо позвал Рюдзаки, — мне нужна твоя помощь. Ты ведь хочешь, чтобы Миса была вне подозрений, верно? Тогда я устрою проверку правила тринадцати дней, а ты в нужный срок убьешь преступника, и это обеспечит алиби и Мисе, и Лайту. Я в любом случае не намерен трогать Мису, но если обстоятельства сложатся так, что наш трюк с фальшивым правилом не удастся, это будет... сложнее. Тогда Мисе придется исчезнуть и жить в другой стране и под другим именем.       — Хорошо, — кивнула Рэм, — я поняла. Тем более, раз ты намерен позаботиться о Мисе, мне это ничем не грозит.       — Надо выкопать вторую тетрадь, — Лайт наконец-то поднял голову. — Конечно, мало шансов, что её кто-то найдёт, но надежнее будет самим вернуть её Рюуку.       Соичиро нахмурился:       — А сжечь не проще? Рэм уже подтвердила, что то правило ложное, как и правило тринадцати дней. Зато этот бог смерти больше никому её не скинет.       — Если Рюук захочет снова скинуть тетрадь в мир людей, — усмехнулась Рэм, — он это сделает, и вы ему ничем не помешаете. Даже если вы уничтожите эту тетрадь, он хитростью добудет себе другую.       — Добудет или нет, это ещё вопрос, — Рюдзаки слез с кресла, — а вот эту, если мы вернем её, сможет использовать запросто. Лайт, показывай место, поедем за ней прямо сейчас.       В машине Лайт почти всю дорогу молчал, отрешённо глядя в окно, за которым хмурилось осеннее небо, посыпая мир унылым мелким дождём. Чуть к западу тучи сбились в огромный иссиня-серый ком и медленно надвигались на Токио. "Наверное, будет гроза", — подумал Лайт.       Он до сих пор не чувствовал уверенности, что поступил правильно: с одной стороны, позволить Рюдзаки умереть было бы слишком больно и почти немыслимо, с другой, когда желание спасти его любой ценой перестало застилать разум, Лайту стало жаль, что построить новый мир он уже не сможет. Словно подслушав эти мысли, L мягко сжал его ладонь.       "Если хорошенько подумать, это всё равно были бы лишь временные меры, — пронеслось в голове у Лайта. — Я не бессмертен, и никто не гарантирует, что смог бы найти достойного преемника. Людям же достаточно понять, что Киру можно больше не бояться, чтобы стать прежними".       Словом, новому идеальному миру не суждено было стать воплощённым. Он остался жутковато-притягательным миражем и теперь, едва успев проявиться в реальности, растворялся в небытие, беззастенчиво обмененный на тепло рук, тень улыбки на тонких губах, на объятия и поцелуи. Лайт лишь подумал мельком, что мог бы соврать, заявив, что не помнит места, поводить всех кругами, точно лесная нечисть, а потом вернуться сюда одному... Подумал — и не стал. Он шёл и чувствовал себя так, будто чья-то незримая рука одну за другой снимала с его разума и сердца липкие чёрные нити, прежде мешавшие ясно мыслить и дышать полной грудью.       Как оказалось, жизнь преподнесла ещё не все сюрпризы, отмеренные на сегодня. Когда Лайт вместе со спутниками дошёл до места, он увидел, что тетрадь уже успели отыскать другие люди. Один из них, неправдоподобно красивый, хрупкий и невысокий, с чёрными волосами до пояса, стоял, зорко оглядываясь вокруг, пока другой рылся в земле, без сомнения, откапывая тетрадь смерти. Вот он достал небольшую коробку, в которую Лайт в своё время заботливо упаковал это страшное оружие, отряхнул от земли...       — Всё, Маар, теперь мы можем убраться отсюда и... — он поднял глаза, увидел подошедшую компанию и замер, не договорив.       — Я верно понимаю, что эти люди пришли сюда неслучайно? — названный Мааром мягко улыбнулся. — Поднимайся, Рюук, ни к чему протирать штаны оземь.       — Рюук?! — Лайт изумлённо распахнул глаза. — Но как же...       Он знал, что ещё недавно тот был богом смерти, но сейчас видел перед собой человека.       — Это действительно он, — Рэм, пока ещё следовавшая за Лайтом, усмехнулась. — Только не спрашивай меня, что происходит — я понимаю ещё меньше твоего.       L меньше всего волновал статус Рюука в мире живых. Он мрачно глянул из-под чёлки на бывшего бога смерти и потребовал:       — Отдай мне тетрадь и уходи.       — И зачем она тебе сдалась? — кажется, Рюук плевать хотел и на недобрый взгляд Рюдзаки и на то, что Тота и Моги на всякий случай нащупали под пиджаками пистолеты. Только усмехнулся, увидев, как Ягами-старший ненавязчиво подтолкнул Лайта плечом и, шагнув вперёд, загородил собой.       — Я намерен её уничтожить, — голос L был холоден и непреклонен.       Рюук пару мгновений оценивающе смотрел на него, а потом вдруг с широкой ухмылкой протянул тетрадь:       — Да забирай! Веришь, нет ли, но мы её выкапывали за тем же самым. Мне-то теперь плевать, что с ней станет, но Маар сумел убедить меня, что так будет лучше. Он, — Рюук снова ухмыльнулся, — умеет быть убедительным.       Возможно, они бы так и разошлись, если бы не вмешалась Рэм. Пару мгновений она задумчиво смотрела на Рюука, потом спросила:       — Как вышло, что ты стал человеком? Явно не по своей воле, да ещё и одновременно с Маарасом. Он ведь был богом любви, верно?       — А боги любви, они тоже с тетрадями? — полюбопытствовал Тота.       У Лайта словно что-то щёлкнуло в голове, и он тут же преисполнился самых чёрных подозрений.       — Мне кажется, — с некоторой долей сомнений в голосе начал он, — или...       — Да почти наверняка, — L мгновенно догадался, к чему клонит любовник, и пытливо уставился на двух бывших богов. — Думаю, вы должны нам объяснения.       — Погодите! — вмешался Соичиро. — Вы считаете, эти двое причастны к тому, что... что...       — Да, — Маарас был явно не из тех, кто изворачивается и лжёт, даже когда есть возможность скрыть правду.       — Ну зачем?! — с досадой воскликнул Рюук и чертыхнулся сквозь зубы.       — Я считаю, эти люди имеют право знать правду. Но, — Маарас посмотрел на хмурое небо, — лучше будет поговорить в другом месте: кажется, скоро начнётся гроза, к тому же нам не хватает еще нескольких участников. Вернее, участниц.       "Боги любви, — криво усмехнулся Лайт. — С тетрадями, в которые можно вписывать имена людей, заставляя их влюбляться. Я уже догадываюсь, что Маарас нам сейчас расскажет: он... нет, должно быть, Рюук, если судить по его поведению, вписал в тетрадь наши имена и... Чёрт! Это что же тогда получается?"       — Лайт, — Рюдзаки сжал его плечо, — не торопись строить догадки. Мы и так скоро обо всём узнаем, так что в этом нет смысла.       Лайт кивнул, соглашаясь. Ветер тоскливо завыл в ободранных ветвях, и Лайт, зябко передернув плечами, торопливо сел в машину. Подумать обо всём можно будет и после разговора, а сейчас глупо что-то измысливать на пустом месте: не факт, что предположения Лайта будут близки к истине, а легче ему точно не станет.       Вечером, когда все собрались в штабе, оказалось, что Лайт мыслил в правильном направлении: когда в руки скучающего Рюука попала тетрадь любви, он принялся развлекаться, как мог. Лайт слушал и чувствовал, что с каждым произнесённым словом в душе растёт желание если не убить, то как минимум покалечить этого придурка, из-за которого...       — Заскучал он! — в конце концов не выдержал Лайт. — Развлечься решил! А то, что из-за тебя мои родители развелись, а я сам... — он не закончил, задохнувшись от возмущения, с шумом втянул в себя воздух и рыкнул: — Нашёл тоже игрушку — чужие жизни!       Вскочив, Лайт шагнул к Рюуку. Кто-то попытался удержать его, Лайт вырвал руку из чужих пальцев, сжал кулак и уже приготовился ударить, но не успел: Маарас перехватил его руку, и тонкие пальцы обхватили запястье на удивление крепко.       — Не трогай Рюука, — голос его был спокоен и твёрд. — Не тебе судить его. Ты сам творил вещи куда страшнее и легко поймёшь это, если сможешь сравнить не предвзято. Но самое главное, — Маарас мягко улыбнулся, — разве ты несчастлив в своей любви?       Возразить было сложно. Пока Лайт, которого L утянул обратно на кресло, раздумывал, стоит ли что-то говорить, слова нашлись у остальных:       — Получается, это не по-настоящему? — Соичиро торопливо отвёл глаза, но Лайт успел заметить во взгляде отца смесь очень противоречивых чувств: сожаления и облегчения.       — И всё закончится? — Уэди подобная перспектива, кажется, совсем не радовала.       — А потом я опять буду страдать от безответной любви к Лайту?       Тот мельком подумал, что такая Миса, сумевшая трезво всё обдумать и выздороветь от своей болезненной влюбленности, нравится ему куда больше.       — Не по-настоящему? — переспросил Маарас. — Люди, вписанные в тетрадь смерти, умирали отнюдь не понарошку. Тетрадь любви не менее действенна.       — А срок? — сощурилась Такада. — Ты говорил, что срок тоже нужно писать, а Рюук не знал правил и не сделал этого. Что тогда?       Маарас опустил голову, пряча за волосами и без того едва заметную улыбку. Восемь человек выжидающе смотрели на него, а он... сомневался, стоит ли говорить правду, хоть и не привык лгать. Смогут ли эти люди осознать до конца, что именно им выпало, и принять это? Больше тысячи лет Маарас был богом любви, и этого времени ему более чем хватило для понимания, что любовь может быть для человеческого рода благословением и проклятием одновременно. Может, лучше не открывать им всего, чтобы не чувствовали себя связанными слишком крепко?       "Но если моя ложь только ранит сильнее?"       Медленно подняв голову, Маарас произнёс одно-единственное слово:       — Вечность.       Некоторое время все молчали. Тота первым решился спросить:       — То есть? — он захлопал глазами. — До самой смерти или...       — Или, — ухмыльнулся Рюук, избавляя Маараса от необходимости отвечать самому. — Может, кому-то из вас доведётся родиться ещё раз, а если и нет — кто знает, какое посмертие вам выпадет. Оно может быть... всяким.       — В любом случае, — мягким голосом добавил Маарас, — теперь каждый из вас связан с другим узами, которые сильнее смерти. Но не думайте, что эта связь может принести вам одно только счастье: так уж устроены люди, что порой могут любить и ненавидеть одновременно. А ещё могут отравлять своё счастье сомнениями и страхом, недоверием, мнительностью и предрассудками. Однако те, кто решит расстаться, всё равно будут тосковать друг по другу, — он задумался на некоторое время, жестом попросив молчать, потом продолжил: — Я... я думаю, что не в праве давать советы. Уверен, каждый из вас воспримет эту ситуацию по-разному. Возможно, кто-то даже будет чувствовать себя обманутым или как-то в этом роде: к этой связи вас толкнули без согласия и, в некоторых случаях, вопреки убеждениям. Единственное, что я всё же мог бы посоветовать: никогда не забывайте, что ваше счастье в значительной мере зависит от вас самих. Возможно, в более значительной, чем вы сейчас думаете.       Вечность. В тот момент, должно быть, всем казалось, что это непредставимо много. Лайт, конечно, не мог говорить за остальных, но уж если и ему весь масштаб случившегося не сразу представился в полной мере... Он отлично помнил, как сперва, когда Маарас только закончил говорить, в комнате стояла тишина. Рюдзаки невозмутимо собирал пальцем со стенки вазочки остатки чего-то сладкого, мать задумчиво щурилась, отец, содрав с носа очки, протирал их нервными суетливыми движениями. Уэди вскинула голову с таким видом, словно готова была драться с любым, кто скажет ей что-то не то, Тота не смел поднять глаза, Миса, опустив голову и порозовев, мяла в руках платок, Киёми тоже прятала взгляд, но Лайт заметил, как она сжала кулак.       Неизвестно, чем бы закончилось это молчание, если бы L не решил высказаться. Убедившись, что в вазочке не осталось совсем ничего, он вздохнул, обвёл всех внимательным взглядом и выдал:       — Если я верно интерпретировал выражения ваших лиц, можно решить, что только я один тут счастлив и доволен сложившейся ситуацией. Или нет?       Кажется, Уэди собиралась что-то сказать, да и Тота наконец-то поднял голову и робко улыбнулся, но ни та, ни другой что-то вставить не успели, не говоря уже об остальных.       — Ещё бы ты не был доволен! — Соичиро завёлся с полоборота. — Трахаешь моего сына, как хочешь, и...       — Молчать!       Лайт прекрасно знал, что Рюдзаки не любит повышать голос. В большинстве случаев он говорил тихо и невыразительно, но мог и рявкнуть, если считал нужным. Пока на памяти Лайта это случилось ровно один раз, и под раздачу попал, конечно же, Тота Мацуда.       L же продолжал:       — Во-первых, ваш сын — взрослый человек и вправе сам решать, с кем и как ему, как вы изволили выразиться, трахаться. Однако, во-вторых, учитывая ситуацию, это не его решение, с которым ни он, ни я ничего поделать не можем. Маарас уже вкратце объяснил всем, чем чревата попытка противиться такой связи, думаю, вам он сможет объяснить подробнее, если только вы пожелаете его слушать. Ну и в-третьих, — L нехорошо ухмыльнулся, — не вам его судить после того, как вы с Мисой кувыркались, причём безо всяких пинков свыше.       Лайт с жалостью посмотрел на отца, который подавился всем, что ещё имел сказать против, сжал руку в кулак и взмахнул ею, словно намеревался хорошенько грохнуть по столу, но потом, дёрнув углом рта, бессильно откинулся на спинку дивана.       Миса пискнула, покраснела до корней волос и спрятала пылающее лицо в ладони, Рюук заржал в голос, выдавив сквозь смех что-то вроде "А ты мне нравишься, парень!", L же сидел и зло ухмылялся.       — Гад, — с чувством сказал Лайт, и ни у одного человека в комнате не возникло вопроса, к кому именно это относилось.       — Ты же меня вроде как любишь? — лицо Рюдзаки мгновенно приобрело невинное и слегка обиженное выражение, что в его исполнении казалось Лайту забавным и даже милым, но вслух он в этом нипочём бы не признался.       — Так разве я спорю? — он улыбнулся. — Любимый, единственный, несравненный... гад.       — Какие эпитеты пошли! — снова заржал успокоившийся было Рюук. — Ты ему ещё стихи не писал и серенады под окном не пел?       В итоге всё закончилось-таки общей перебранкой, Рюук был бит в лоб яблоком, которое тут же и уничтожил, высказав между делом присутствующим, что они дураки и счастья своего не понимают, и не начхать ли на все эти глупые человеческие предрассудки? Возможно, после этих слов его стукнули бы чем-нибудь ещё, если бы Сатико не поднялась, сказав, что уж ей-то было начхать еще двадцать лет назад, а сейчас слушать всё, что здесь говорится неумного, уже достало.       — Пойдем, — она взглянула на Уэди. — Мне тут одна идея в голову пришла, обсудим.       Следом разошлись и остальные, только Лайт остался вместе с Рюдзаки, который тут же принялся со всей возможной усладительностью доказывать, что все сомнения глупы и беспочвенны, а их связь — дело правильное и приятное...       ...Резкий шлепок по заду отвлек Лайта от воспоминаний.       — За что?! — возмутился он, оглядываясь на любовника.       — За то, что вздумал игнорировать меня во время секса, — Рюдзаки смотрел пристально, нахмурившись, но его рука уже ласково поглаживала "обиженное" место. — Что показалось тебе настолько важным?       — Вспомнил, как мы откапывали вторую тетрадь, — Лайт придвинулся к Рюдзаки вплотную и, говоря, то и дело касался губами его губ. — И последующий разговор тоже. И я готов искупить свою вину, — он подмигнул и легонько потёрся носом о нос Рюдзаки.       Ещё недавно Лайт не узнавал себя: он, привыкший вести себя сдержанно и холодно, даже с близкими почти не демонстрируя своих чувств, рядом с Рюдзаки открывался, словно маску сбрасывал. Поначалу это удивляло и даже слегка пугало, особенно когда желание быть трепетно нежным с Рюдзаки, казавшееся Лайту несвойственным его натуре, становилось особенно острым. Но потом он махнул рукой и списал происходящее на особенности их связи. К тому же Рюдзаки вовсе не считал подобные проявления чувств слабостью или чем-то в этом роде, а остальных такие тонкости их отношений попросту не касались.       И сейчас Лайт вовсе не думал о всяких глупостях, увлекая Рюдзаки в неторопливый чувственный поцелуй.       Они несколько раз перекатились по постели, пока Лайт не оказался сверху, крепко упершись коленями по бокам от тела Рюдзаки.       — Что ты задумал? — слегка настороженно спросил тот.       — Приласкать тебя послаще, — тихо засмеялся Лайт, на миг прижимаясь губами к его бледной, лишь слегка разрумянившейся щеке. — Смотрю, в последнее время тебе нравится делать всё самому, но мне скучно лежать бревном.       — А ты не лежи, — фыркнул Рюдзаки, — ты ёрзай и постанывай. Но ты и так это делаешь, когда возбудишься как сле...       Лайт заткнул ему рот поцелуем. Нет, конечно, он любил, когда Рюдзаки ласкал его всего, от макушки до пяток. Но тот в последнее время норовил то руки Лайту к постели прижать, то вовсе связать. Это тоже было по-своему приятно, но не постоянно же!       И потому сейчас Лайт сам прижал руки Рюдзаки к смятым простыням, бережно обхватывая пальцами тонкие запястья. Ещё раз с упоением поцеловал в губы, потом оторвался — словно бы нехотя — и принялся осыпать невесомыми поцелуями лицо: тонкие трепещущие веки, щёки, покрытые лёгким румянцем, высокий чистый лоб, кончик носа... Спустился ниже, лаская шею губами и языком, с удовольствием отмечая, как Рюдзаки подставляется под ласку.       — Лайт, руки...       — Нет уж! Небось опять связать меня решил.       — Нет, — выдохнул L, — я не буду. Ласкай, как хочешь, только руки отпусти.       — Ладно, — на лице довольного победой Лайта сама собой расцвела улыбка.       Он отпустил запястья Рюдзаки и спустился ещё ниже. Слегка ущипнул один сосок и, услышав резкий вздох, тут же приласкал языком, одновременно легонько потянув за другой — и Рюдзаки выгнулся, охнул, толкнувшись бёдрами вверх, потираясь членом о живот Лайта.       — Уже не терпится? — улыбнулся тот. — Не ты ли мне говорил, что терпение — добродетель? Вот и терпи теперь! — а сам сдвинулся ещё ниже, огладив ладонями бока и чуть впалый живот. Опустил голову и припал губами к небольшому углублению пупка, толкнувшись в него языком. Лайт прекрасно знал, как это заводит Рюдзаки.       И точно.       — Лайт! Давай уже займись делом! Или сейчас прижму и отымею так, что не встанешь!       — Нет уж, терпи, — негромко выдохнул Лайт, коснувшись губами члена. И ощутил, как ему на затылок опустилась рука, больно потянув за волосы. Но Лайт был не против.       Он ещё помнил, как поначалу минет смущал почти так же сильно, как и римминг. Римминг... это просто казалось крайне неприличным. Минет же вызывал несколько иные чувства: одно дело, когда кто-то другой делает что-то с тобой, и совсем другое, когда ты сам — пусть даже и то, что уже не раз представлял, задыхаясь от смущения и возбуждения одновременно.       В самые первые разы Лайт слегка краснел и чувствовал себя весьма неловко, когда делал Рюдзаки минет, но теперь от смущения и следа не осталось.       С нежностью он провёл языком вдоль напряжённого ствола, отслеживая кончиком выпуклые венки, лаская уздечку и обхватывая головку губами. Лайта безумно возбуждало то, что он делал, и реакция Рюдзаки на это: судя по тому, как сжимались пальцы в волосах Лайта, Рюдзаки едва сдерживался, чтобы не начать грубо трахать его рот.       — Пожалуй, хватит, — Лайт отстранился. — Конечно, я мог бы не останавливаться, но я слишком хочу тебя, Рюдзаки, твой член внутри, — он оседлал бедра L и слегка потёрся ягодицами о напряжённый ствол, прикрыв глаза и с самым бесстыдным видом облизнув губы.       — Хватит! — не выдержал Рюдзаки, в нетерпении вцепляясь в ягодицы Лайта. — Или давай уже, или я тебя сейчас!.. — он не договорил, но Лайт и так понял, что хватит уже испытывать терпение любимого. Торопливо смазал себя, приподнялся и завел руку назад, направляя твёрдый и горячий член между ягодиц. Глубоко вздохнул, ощутив, как головка надавила на анус, и принялся медленно опускаться, наслаждаясь тем, как растягиваются мышцы. Лайт хотел подольше смаковать момент вторжения, но Рюдзаки резко толкнул бёдрами верх, входя до конца, и потребовал:       — Ложись на меня.       Взглянув в его горящие, слегка безумные от возбуждения глаза, Лайт не стал спорить и осторожно, чтобы не причинить вреда ни себе, ни Рюдзаки, прижался грудью к его груди и вместе с ним перекатился по кровати, оказываясь снизу.       — Ну всё! — стороннему наблюдателю ухмылка, с которой L это произнёс, могла бы показаться жутковатой, Лайт же чуть было не кончил раньше времени. Только ему, конечно, никто не позволил: тонкие пальцы сжались вокруг основания члена, а потом Рюдзаки начал двигаться — сразу сильно и глубоко, заставляя Лайта стонать в голос.       Надолго их не хватило. Первым кончил Рюдзаки, выдохнув что-то неразборчивое Лайту в плечо. Пару секунд лежал неподвижно, потом отстранился — и тут же, понукаемый хриплым "Куда?!", сполз вниз, беря у Лайта в рот и проталкивая ему в зад сразу три пальца. Тот охнул и заёрзал, пытаясь одновременно и сильнее насадиться на ласкающие изнутри пальцы, и глубже проникнуть в рот Рюдзаки. Пара мгновений — и Лайт излился, прикусив губу в тщетной попытке сдержать стон. Рюдзаки облизнулся по-кошачьи и улёгся рядом, закидывая ногу ему на бёдра. Лайт повернулся набок, утыкаясь носом в его плечо.       — Знаешь, — сказал он, — у меня ведь до сих пор в голове не укладывается. Вроде умом знаю, вроде принял, но стоит попытаться представить в полной мере...       — Ты о чем? — немного сонно пробормотал L.       — О вечности, — улыбнулся Лайт. — О нашей с тобой вечности.       — А ты не думай, все равно в этом нет смысла: у нас есть эта жизнь, а что будет после смерти, мы знать не можем. Но пока всё складывается очень даже неплохо, верно?       L был прав: пока все складывалось хорошо. Но не вовсе безоблачно, конечно. Сам Лайт теперь жил с Рюдзаки и уже успел один раз с ним крупно поругаться — из-за учёбы. Как оказалось, великий детектив счел совершенно неважной формальностью необходимость уведомить руководство университета о том, почему Лайт больше не ходит на занятия. В результате лучшего студента Ягами Лайта с позором вышибли из Тоо за прогулы и не сданную сессию. Рюдзаки в ответ на праведное возмущение любовника только плечами пожал и предложил поступить ещё раз, но уже на заочное. Лайт, конечно, ещё поворчал, но потом махнул рукой и решил, что так действительно будет проще. К тому же учёба на заочном оставляла гораздо больше времени, что теперь, учитывая их с Рюдзаки совместную жизнь, было весьма ценно.       У старшего Ягами тоже не всё было гладко: Такимура, по меткому выражению Тоты, зажопился и отказался восстанавливать в должности участников расследования дела Киры. Только Айзава, который вовремя ушёл из штаба, по-прежнему работал в полиции. Мрачный Соичиро первым делом вспомнил свой неутешительный прогноз про подметание улиц. Моги пожал плечами и уже собрался связаться с дальним родственником, имеющим собственную ферму, и уехать к нему. Но Тота Мацуда решил не унывать и не опускать руки. Он собрался с духом, пошёл к L и изложил ему свою идею о частном агентстве, попутно засыпав вопросами и попросив помощи. L энтузиазма Тоты не разделял, но Лайт уговорил его помочь — исключительно ради отца. Особой помощи, по большому счету, и не требовалось, так что вскоре в Токио появилось еще одно детективное агентство. Работа пошла успешно, и Соичиро очень быстро пришлось задуматься об увеличении штата, поскольку троих человек — его самого, Тоты и Моги — не хватало.       Амане Миса и Такада Киёми теперь жили вместе, и жутковатые игрушки первой соседствовали с зеркалами второй. Хотя Киёми больше не чувствовала себя одинокой, количество зеркал ничуть не уменьшилось: ей слишком нравилось смотреть на свою драгоценную Мису, особенно в пикантные моменты. Теперь они жили в новой, более просторной квартире: Миса, получившая роль в фильме и заключившая долгосрочный контракт с одним из ведущих модельных агентств, могла себе это позволить. И то, что правда о её отношениях с Киёми стала достоянием общественности, кажется, только добавило Мисе популярности. А вот её половинке не так повезло: оказалось, что директор радио, где она работала, лесбиянок сильно не любил. Официально он уволил Киёми по другой причине, но, подписывая заявление, прямым текстом сказал, что думает на самом деле. Та только плечами пожала и довольно быстро нашла себе другую работу — на этот раз на телевидении.       Все это и ещё множество разнообразнейших подробностей Лайт узнавал от Мисы во время их периодических посиделок в кафе. Пусть они больше не встречались, но это не мешало Мисе раз в две-три недели вытаскивать Лайта куда-нибудь пообщаться. И всякий раз тот недоумевал, зачем же он, чёрт возьми, опять согласился. Но в какой-то момент перестал высказывать это недоумение вслух, потому что смысла не было никакого: в итоге Лайт всё равно соглашался где-нибудь посидеть с Мисой, L же только фыркал и говорил, что мозги полезно время от времени разгружать, и болтовня с Мисой для этого — самое то. Словом, сочувствия Лайту и ждать не стоило, даже когда Миса бывала совершенно невыносима — с его точки зрения, конечно. В последний раз она слегка перебрала и с блестящими от выпитого и неуемного любопытства глазами принялась допытываться:       — Лайт, а, Лайт... А скажи, у Рюдзаки какой?       Тот краснел и злился, безуспешно пытаясь утихомирить девушку, пока на них не начали обращать внимание все, кому не лень, но в конце концов не выдержал и рявкнул:       — Большой и красивый! А теперь заткнись, дура!       Миса надулась, а Уэди, протиравшая бокалы за барной стойкой, тихо заржала в кулак.       К слову об Уэди. Она и Сатико Араси, вернувшая после развода девичью фамилию, вместе открыли ночной клуб. Лайт знал, что идея принадлежала матери и деньги на открытие пошли её же — нетронутое родительское наследство. Зато у Уэди были, как она выразилась, знакомства кое-где — Лайт предпочёл не спрашивать, где именно. Но благодаря этим знакомствам клуб был открыт в рекордные сроки и в очень удачном месте, так что от посетителей отбоя не было. В первое время почтенным владелицам приходилось сбиваться с ног, не только решая всевозможные финансово-управленческие вопросы, но и помогая то официантам, то барменам, то другим сотрудникам, коих не сразу набрался полный штат. Теперь же, когда кадровые вопросы благополучно утряслись, это случалось редко.       О судьбе двух бывших богов Лайт тоже знал. Рюук по-прежнему обожал яблоки и часто сетовал на то, что уж больно дорого стоят — теперь приходилось покупать их самому, а не выпрашивать у Лайта, как раньше. К тому же деньги шли не только на яблоки, ведь помимо них человеку нужно ещё многое. Так что поначалу Рюуку, а вместе с ним и Маарасу приходилось весьма непросто, ведь в больнице они очнулись без денег и документов. Конечно, социальные службы в Японии не даром хлеб ели, но некоторые проблемы можно было решить только самим: разобраться в себе, решить, кем хочешь быть и как вообще жить в этом чужом и странном человеческом мире. Даже Рюук, который провёл рядом с Лайтом не один месяц, знал о мире людей слишком мало, Маарас же, лишь видевший его из своего, вовсе почти не знал. Теперь они со смехом вспоминали, как Рюук сломал кофеварку, Маарас долго соображал, много это или мало — тысяча йен, и другие подобные случаи. Рюук, попробовав устроиться в добрый десяток разных мест, в итоге пошёл работать в тату-салон — пока учеником, но у него были все шансы дорасти со временем до мастера. Маарас тоже не сразу нашёл себе дело по душе. Где-то с месяц он разносил пиццу, потом устроился мелким клерком в какую-то контору, но и там надолго не задержался. Посторонним причину увольнения Маарас предпочитал не называть, но Лайт к чужим людям не относился и потому знал, как всё обстояло на самом деле: Маарас отказался заниматься сексом с непосредственной начальницей, и та, не стерпев отказа, нашла повод его уволить. Его случай был одним их тех, когда от красоты больше вреда, чем пользы.       Теперь Маарас работал в том самом ночном клубе, который организовали Сатико и Уэди — в будние дни за барной стойкой, а в выходные пел для гостей. Голос у него был на редкость красивый.       Но работать всю жизнь в клубе Маарас не собирался. Он решил стать психологом и сейчас копил деньги на учёбу. Рюук еще подбивал его попробовать себя в литературе, утверждая, что кому, как не бывшему богу любви, писать о чувствах. Маарас пока думал.       Словом, у всех, записанных в тетрадь любви, жизнь складывалась хорошо, во всяком случае в том, что касалось работы и быта. Чувства же были предметом интимным и на всеобщее обозрение не выносились. Но Лайт считал, что достаточно присмотреться чуть внимательнее — и все становилось ясно. Он видел, как Миса буквально вспархивала с места, подобно птичке, чтобы поприветствовать свою драгоценную Киёми-тян, а та заключала её в объятия, на миг прижимаясь щекой к щеке. Замечал, как мать украдкой проводила кончиками пальцев по спине Уэди, и та вздрагивала едва заметно, а потом смотрела так, что впору стали было плавиться под этим взглядом. Как отец непривычно мягко глядел на Мацуду поверх очков, а тот чуть смущенно опускал глаза и улыбался уголками губ. Наблюдал, как Рюук и Маарас танцевали под какую-то медленную музыку. Уж им-то вовсе не было дела до чужих взглядов.       Иногда Лайт вспоминал о тетради смерти — чем дальше, тем реже. Поначалу в мыслях мелькали сожаление и сомнение, но рядом с Рюдзаки Лайт легко о них забывал. "В конце концов, — решил он в какой-то момент, — расследовать преступления вместе с L — очень даже неплохая альтернатива". С тех пор о тетради смерти он больше не думал.       Улыбнувшись собственным мыслям, Лайт потянулся к Рюдзаки и поцеловал его.       — Может, ещё разок?       Тёплые ладони легли на лопатки, прижимая крепче, и Рюдзаки мягко отозвался:       — Конечно, Лайт, всё, что захочешь.       Впереди была вечность.