Love Note

      — Ты с ума сошел?!       Рюук даже слегка попятился. Боги любви были добрыми и, в большинстве своем, спокойными созданиями, поэтому вид разгневанного Маараса вызывал легкую оторопь своей противоестественностью.       — А что я такого сделал? — с недоумением спросил бог смерти. — Все равно это безобразие скоро закончится, ведь ты сам говорил: если не указать срок, запись будет действовать неделю.       — Правда? — Маарас насмешливо поднял бровь, уже понемногу успокаиваясь, но удержаться от ехидного вопроса не смог: — И когда же? — так и не дождавшись ответа, он вздохнул, извлекая из-за пазухи свернутый в трубочку лист пергамента, перевязанный алой шелковой лентой: — Вот, почитай, может, поймёшь, что именно ты натворил.       Рюук опустился на камень, снимая ленту и принимаясь за чтение. Маарас пристроился рядом, краем глаза наблюдая, как по мере чтения у него менялось выражение лица: сначала раскрылись шире и без того немаленькие глаза, потом слегка приоткрылся от удивления зубастый рот...       — Вот, значит, как, — пробормотал Рюук, сворачивая пергамент, и поинтересовался: — А зачем ты правила отдельно таскаешь? Если боишься что-то забыть, написал бы прямо в Тетради...       — Это мне дали специально для тебя, — пояснил Маарас. — О том, что мы нечаянно обменялись тетрадями, и о последствиях, к которым это привело, стало известно. Наша королева пошла к вашему королю, и, скорее всего, нас с тобой ожидает суд. Конечно, королева милосердна, но это не означает, что наша глупость останется безнаказанной.       Рюук яростно стиснул пальцы на подвернувшемся под руку булыжнике, и когти чиркнули по камню, оставив едва заметные царапины. Странное, непривычное желание обожгло и лишило спокойствия ― желание... защитить Маараса.       — Наша? — оскалился Рюук. — Ладно, я решил развлечься, надеясь, что об этом никто не узнает, но тебя-то с какой стати судить?! В конце концов, моя Тетрадь оказалась у тебя так же, как и твоя у меня, но разве ты пользовался ею?       — Конечно же, нет, — Маарас грустно улыбнулся, глядя в небо, от края до края устланное облаками, похожими на грязную вату. — Для меня отнимать чью-то жизнь противоестественно.       Ветер, тоскливо завывавший между скал, подул в другую сторону, шевельнув волосы двух богов. Рюук нахохлился на камне, как ворон под дождем, тщетно пытаясь взять себя в руки. Но злость, вспыхнувшая в нем, не желала униматься, хоть бог смерти и сознавал: если он действительно хочет встать на защиту Маараса, ему нужен трезвый и спокойный разум. В конце концов, разве не ему уже не раз доводилось наблюдать, как, поддавшись порыву чувств, совершают ошибки не только люди, но и боги? Если Маарас и заслуживает наказания, то уж точно меньшего. Но для того чтобы убедить в этом своего короля и чужую королеву, Рюуку для начала следовало успокоиться.       Стоило обернуться к Маару, как Рюук понял, что спокойным он быть вряд ли сможет. Он и раньше знал, что тот красив, но сейчас эта красота вызывала совершенно новую реакцию: хотелось любоваться и ― подумать только! ― прикоснуться. Рюук уже и не помнил, испытывал ли он когда-либо потребность прикасаться к другим существам, не важно, богам, людям или кому-то еще. Бог смерти почти с горечью подумал, как уродливо будут смотреться его когтистые лапы на мягкой, без изъянов, коже Маараса. И потому не рискнул, хотя едва сдерживался, чтобы не провести, чуть касаясь, пальцем по щеке...       — Маар...       — Но, как ни крути, я тоже виноват. Я не должен был напиваться до такой степени, чтобы вовсе не понимать, что творю и что вокруг происходит. И потому я в любом случае предстал бы перед судом вместе с тобой, даже если бы был им не нужен.       — Ну, знаешь! — в голосе Рюука слышалось возмущение, смешанное с неуверенностью. Все же боги смерти по своей натуре эгоисты, у них редко возникают привязанности или сильные чувства, интерес к чему-либо обычно мимолетен и первопричиной ему служит лишь желание на время развеять скуку. И потому сейчас Рюук понять не мог, отчего так волнуется за того, кого мог бы с легкостью посчитать виноватым в грядущих неприятностях, если бы только захотел.       "Если не сейчас, может быть, уже и никогда не... Кто знает, чем закончится этот проклятый суд?"       И Рюук все-таки рискнул ― придвинулся немного ближе, аккуратно накрывая своей лапищей узкую ладонь Маараса.       А тот вдруг тихо рассмеялся, наклонив голову и скрыв лицо за волосами.       — Ты чего?       — Чувствуешь? — Маар лукаво сверкнул улыбкой сквозь завесу смоляных прядей.       — Уж точно — чувствую! — фыркнул Рюук. — Слишком много, слишком странно... и непонятно, откуда это.       — Нас с тобой записали в Тетрадь любви. Наверняка это сделал кто-то из твоих соплеменников, потому что даже самые юные из богов любви не додумались бы до подобного. И Тетрадь вопреки всему подействовала. Я почувствовал это, едва шагнул в твой мир, только поверить не сразу смог.       Его тонкие пальцы казались немыслимо хрупкими в черной когтистой лапе Рюука, и от этого прикосновения было почти больно там, где у Рюука некогда билось сердце. Когда-то очень, очень давно он был человеком, но уже почти забыл о той жизни, и даже не думал, что умершие чувства могут воскреснуть ― ведь с момента его смерти прошел не один век.       — Ну записали нас, и что толку, — буркнул он. — Всё равно боги смерти в физическом плане ни на что не способны, а в духовном им лучше бы для собственной безопасности никогда и никого не любить.       — А на богов любви тетрадь действовать не должна. Но раз уж подействовала... — Маарас поднялся и встал перед Рюуком. — Ты позволишь? — и медленно наклонился, положив ладонь ему на щеку.       Наверное, его кожа под этой теплой и нежной рукой была слишком холодной. Мертвой ― мысленно припечатал Рюук, ощущавший в этот момент все свое существо до обидного неправильным, ненужным. Он покорно приоткрыл рот, позволяя целовать себя, и попытался разобраться в мешанине чувств ― безуспешно.       — Просто если сейчас между нами совсем ничего не случится, то потом, может быть, уже никогда не... — Маарас, сам того не ведая, почти слово в слово повторил мысли Рюука.       Тот все еще мучился сомнениями.       — Зачем тебе?.. Это же просто... — но внятно сформулировать суть своих сомнений он не мог, окончательно запутавшись в себе.       Маарас мягко улыбнулся, на миг опустив ресницы. Когда он вновь открыл глаза, Рюук увидел, что его взгляд светится удивительной нежностью.       — Это у людей может быть просто. Просто похоть, просто желание ублажить собственную плоть, снять напряжение, как они еще говорят. Великие силы, что за мерзкая фраза-то! А для меня соитие — еще одно из проявлений любви, возможность подарить удовольствие тому, кто дорог.       — Любви! — фыркнул Рюук. — Тебе не кажется, что это как-то не по-настоящему? Записали нас — и бац!       — Когда ты записываешь людей в свою тетрадь, разве они умирают понарошку? — было ему ответом. — Хватит сомневаться, ведь сейчас тебе хочется не этого, правда? Тебе хочется смотреть на меня, я же чувствую, — Маарас чуть отстранился и за считанные мгновения освободился от одежды.       Совершенство. Другое определение, как казалось Рюуку, ему просто не подходило: пропорции стройного, почти хрупкого тела, черты лица, оттенки кожи, волос и глаз ― все было настолько гармонично, что всевозможные идеалы красоты, которые менялись у людей от века к веку, попросту теряли свое значение.       — Я тоже хочу тебя видеть, — шепнул Маарас, потянувшись к Рюуку. Его пальцы скользнули по ткани пропыленной кофты, украшенной перьями на плечах, и потянули вверх...       — Не надо, она все равно не снимается. Видишь, горловина пришита? И не смотри на меня так удивленно! Ты в самом деле думаешь, что я хоть раз перед кем-то раздевался с того момента, как стал богом смерти?       — Значит, просто задеру, — на лице Маараса появилось странно сосредоточенное выражение. — Хватит уже сомневаться и беспокоиться. Тебе ведь нравятся мои прикосновения, правда, Рюук?       Тот не мог отрицать очевидное ― там, где Маарас касался его, кожа горела, будто по ней рассыпали угольки, но это приносило странное, почти мучительное наслаждение. А бога любви, казалось, не смущало ничто: ни уродливая худоба бога смерти, ни белые стежки грубых швов, тут и там стягивавшие лоскуты разорванной иссиня-серой кожи, ни даже дыра на левом боку, из которой гротескными скобами выпирали оголенные ребра. Кто-то другой отшатнулся бы, скривился от отвращения ― кто угодно, только не Маарас. Он целовал, гладил и несколько раз, обняв, просто терся щекой о Рюука, глядя при этом так, что тому оставалось лишь изумляться. Вот только происходящее, по мнению Маараса, изумления уж точно не заслуживало ― он просто отдался своим чувствам, не ставя их под сомнение, наслаждаясь и желая дарить наслаждение тому, кого он любил.       Рюук и сам ласкал Маараса в ответ, неумело, немного суматошно, постоянно боясь задеть когтями и тем самым причинить боль. Сперва гладил плечи, потом, вызвав легкую щекотку, провел ладонями по бокам, сжал ягодицы - и Маарас шумно вздохнул, уткнувшись лбом в его плечо. Приободрившись при виде такой реакции, Рюук довольно оскалился, провел руками вверх по спине Маараса и нахмурился удивленно, нащупав что-то странное возле лопаток: не то перышки, не то пушок.       — У богов любви тоже есть крылья, — Маар лукаво взглянул на него. — Хочешь, покажу?       Рюук кивнул — и миг спустя зачарованно любовался огромными голубыми крыльями, с тихим шорохом развернувшимися за спиной Маараса. Они казались ослепительно-яркими на фоне окружающей серости, и едва заметное свечение только усиливало эффект.       — Нравится? — Маарас явно был доволен его реакцией. Он подался вперед, обнимая Рюука крыльями, а рукой прикасаясь к паху. — Говоришь, боги смерти в физическом плане ни на что не способны? А это тогда что?       — В правилах сказано, что боги смерти не могут заниматься сексом друг с другом или с людьми...       — Но про богов любви там ни слова нет, — закончил за него Маарас. — Позволь мне сделать тебе приятное и не беспокойся ни о чем. Просто наслаждайся. И давай все-таки слезем с этого камня: на нем будет не слишком удобно.       Кажется, оставалось только подчиняться. Рюук и не думал спорить: растянулся на земле, позволяя Маарасу ласкать себя и неумело, но с энтузиазмом отвечая ему. И не замечал, как под прикосновениями бога любви теплеет кожа, а разрывы, грубо стянутые нитками, начинают срастаться. Рюук был слишком захвачен собственными ощущениями и даже не мог лежать спокойно.       — А у тебя милый хвостик, — заметил Маарас, легонько поглаживая названную часть тела Рюука.       Боги смерти не краснеют. Точно не краснеют. И Рюук все никак не мог взять в толк, отчего стало так жарко лицу. Но очень скоро этот вопрос потерял всякое значение: Маарас приподнялся на локтях над Рюуком и резко подался вперед...       — А, черт!       — Больно?       — Может быть. Если это чувство именно так и называется... Да чего ты застыл-то, Маар? Продолжай, раз уж начал!       — Понимаешь, я не хочу причинять тебе...       — Маар! — перебил Рюук. — Ты хоть знаешь, сколько столетий я вообще ничего не чувствовал? Ни боли, ни удовольствия, спасибо хоть, яблоки на вкус различал. Так что мне плевать, больно это или как-то еще, я просто хочу чувствовать. Двигайся давай!       И Маарас послушался — обхватил пальцами член Рюука и качнулся вперед, потом назад... и вскоре все потерялось в водовороте ощущений.       Рюук сам не понимал, хорошо ему или плохо, просто желал, чтобы это продолжалось. Он ерзал под Маарасом, вцепляясь в плечи — и в какой-то момент почти с ужасом заметил, как его коже стекают тонкие струйки крови. Рюук хотел убрать руки, но Маарас, улыбаясь, точно безумный, выгнулся, сильнее приподнимаясь на руках, словно специально подставляясь под когти.       Две пары крыльев — черные и голубые — мели по песку. Рюук мельком подумал, что мелкие обломки камней и костей, что попадаются под спиной, могут изранить. Опять придется идти к Ну, просить нитки, да еще и помощи в том, чтобы зашить порезы — ведь у богов смерти не срастаются раны. Мысль мелькнула и пропала. Рюуку было слишком хорошо, чтобы вообще думать.       Не боль, точно. Боль не могла быть такой упоительно-сладкой, чтобы от нее под закрытыми веками плясали безумные радуги, кружилась голова, а тело горело, словно в огне. Рюук настолько потонул в собственном наслаждении, что на некоторое время полностью утратил связь с реальностью. Когда же он очнулся, то ощутил, что Маарас, утомленный и расслабленный, лежит у него на груди — и это почему-то было непередаваемо приятно.       Но эта идиллия длилась недолго. Едва Рюук успел подумать, что надо бы встать и одеться, как над его головой раздался ехидный скрипучий голос:       — Развлекаетесь, значит?       Это был голос короля.       Маарас короля богов смерти прежде не видел, но, судя по тому, как он напрягся, понял все мгновенно. На долю секунды он крепче прижался щекой к груди Рюука, легонько погладил кончиками пальцев ставшую странно чувствительной кожу, потом поднялся и быстро, но без тени смущения или судорожной спешки, оделся. Рюук же едва смог попасть с первого раза в штанину и не сразу отыскал сапоги. Одевшись, он хмуро глянул на злорадно хихикающего короля, а потом перевел взгляд на женщину, стоявшую рядом с ним...       Это, наверное, была самая прекрасная женщина, которую только можно было встретить среди богов и людей. Она выглядела как человек, но ее красота была совершеннее и тоньше и не заключалась только лишь во внешней привлекательности. Рюук некоторое время смотрел в ее глубокие, спокойные глаза, а потом слегка опустил голову.       — Можете не трудиться рассказывать, как вы дошли до такого, — сообщил им король, — я прекрасно об этом знаю. Приятелю твоему, Рюук, вход в наш мир будет навсегда закрыт. Это единственное, что я сделаю в его отношении, об остальном королева любви рассудит сама.       Рюук отметил, что голос короля немного смягчился, когда он заговорил о королеве — кажется, даже он попал под власть этой женщины. И Рюук не капли не удивлялся — сила королевы потрясала: она не подавляла, но мягко обволакивала, пробуждая в душе желание обрести кого-то, с кем можно разделить жизнь... или, как в случае бога смерти, не-жизнь.       — Что же до тебя, — продолжал король, — то тебя я попросту сотру в порошок. Давно уже пора было. И тетрадь лишнюю у меня обманом выпросил, и правила нарушаешь постоянно, пусть и почти всегда и по мелочи, и вот с богом любви еще перетерся...       — Последнему есть оправдание, — мягко, но уверенно вступил в разговор Маарас, как только в речи короля возникла крохотная пауза. — Кто-то записал нас в Тетрадь любви. Кто-то из богов смерти, я думаю, боги любви не совершили бы подобное. Вообще-то, Тетрадь не должна была подействовать, но, раз уж подействовала, мы не смогли бы противиться ее силе.       — Значит, еще одного шутника поищем, — оскалился король. — А пока скажи-ка мне, Рюук, на кой черт тебе вообще понадобилось записывать кого-то в Тетрадь любви. Разве ты для этого существуешь?       — Но разве это преступно? — королева любви, прежде молчавшая, наконец-то решила вмешаться. — Да, запись без срока боги любви делают редко, но Рюук не знал об этом правиле и... это не карается. Просто есть вещи, которые не стоит делать часто, потому что люди — слабые существа, и для большинства из них подобное может стать не подарком, а проклятием. Тем более, что люди имеют удивительную способность любить и ненавидеть одновременно. К тому же, действия Рюука не привели ни к чьей смерти.       — А лучше бы привели! — в сердцах буркнул король. — Учитывая, кто он есть...       — Учитывая, кто он есть, к спасению чьей-то жизни его действия также не привели, — заметила королева, — иначе, как я понимаю, Рюук рассыпался бы песком без вашего участия.       — Верно, бог смерти не может продлить кому-то жизнь иначе, чем отдав свою. Но есть еще и косвенное продление жизни. Его не всегда можно отследить, и за него бог смерти не рассыпается песком.       — Правда, что ли? — слегка удивился Рюук. — Я и не знал...       — Еще бы ты знал, — насмешливо сказал король. — Но так уж и быть поясню: если ты убил какого-нибудь человека, который лет через пять должен был убить другого, то тот второй не обязательно умрет. Чаще всего люди способны неплохо сокращать свою жизнь и без нашего участия, но некоторым в таких вот случаях везет. А для бога смерти важно отсутствие намерения сохранить кому-то жизнь подобным образом. Мы не можем отследить все нити судьбы, касающиеся конкретного человека, все встречи и другие события в его жизни. Но хватит меня отвлекать! Если я сказал, что сотру тебя в порошок...       — Не стоит, — теплые пальцы королевы легко коснулись иссушенной, похожей на руку мумии, руки короля, и тот едва заметно вздрогнул. — Ты сам только что сказал, что незнание не карается. Мне кажется, это похожий случай. Хотя вина на обоих, безусловно, есть. Маарас поступил слишком легкомысленно, доверив свою Тетрадь другому, тем более, богу смерти, а Рюук... он отнесся к этому, как к простой игре, хотя любовь не заслуживает подобного отношения. Так что оба, несомненно, заслуживают наказания, но не столь сурового, как окончательная смерть. Если они своими поступками не соответствуют своему рангу, пусть станут людьми. Ответственность отдельного человека перед миром, в котором он живет, неизмеримо меньше, чем ответственность бога — иначе не было бы и богов. А вот когда они проживут человеческую жизнь, можно будет решить, вернуть им нынешний ранг или дать то посмертие, которого заслуживают люди.       Король выслушал это и надолго задумался. Рюук следил за ним хмуро, зная его дурной нрав, а Маарас смотрел с надеждой. Оба предпочти бы то наказание, которое предложила королева, но если в отношении Маараса она могла поступать так, как ей угодно, то судьбу Рюука решал его король. Примет ли он во внимание, что, после того как Рюук рассыплется серым песком, Маарас медленно угаснет и в конце концов тоже перестанет существовать? Теперь, после записи в Тетради Любви, смерть одного неизбежно влекла за собой гибель другого.       — Ладно, шут с ними, пусть к людям отправляются, — решил наконец король. — Хоть повеселюсь, наблюдая, как они пытаются ужиться в мире, который толком не знают — Рюук точно, а насчет твоего подданного судить не берусь. И того шутника, который их записал, тоже надо найти. Следом отправлю.       — В моей тетради, — мягко сказала королева, — можно посмотреть все записи, когда либо сделанные в любой из тетрадей любви. Если ты узнаешь руку...       — Узнаю, — кивнул король. — Я знаю руку каждого бога смерти.       Королева открыла свою тетрадь, перелистнула несколько страниц...       — Зероги! Вот паршивец! — возмутился король. — Я думал, этому недотепе не интересно ничего, кроме игр в карты и кости.       — Так со скуки, — осторожно заметил Рюук.       — Скучно им, бездельникам! — король был нешуточно сердит. — Раз король занят делами, остальные могут творить, что хотят, и позабыть, кто они такие и зачем существуют? На какую-то жалкую тысячу лет отлучился — и что застал по возвращении?! Ну, я им всем устрою!       Кажется, мир богов смерти ждали большие перемены...              * * *       В последние дни июля во всех выпусках новостей говорили только об одном — о взрыве, который неизвестные террористы устроили в одном из торговых центров Токио. Люди оплакивали погибших, возмущались, боялись, выражали надежду, что виновники непременно будут найдены и наказаны, уповая при этом кто на полицию, кто на Киру... и никому не было дела до двух парней, почти одновременно пришедших в себя на соседних койках. Один из них был высоким, слегка сутулым, болезненно худым и особой красотой не отличался: выступающий подбородок, крупный рот, немного курносый нос и большие, слегка навыкате, глаза смотрелись не слишком приятно и гармонично. И особенно это контрастировало со внешностью его соседа по палате: длинноволосого, тонкокостного, изящного и с удивительно синими глазами, опушенными по-девчоночьи длинными и густыми ресницами. Молоденькие медсестрички тайком вздыхали по нему и за глаза звали Принцем.       У обоих в числе прочего в карточках значилось "амнезия". Они сказали, что не помнят о себе ничего, кроме имен. Довольно странных, к слову — Рюук и Маарас. В полиции в ответ на запрос о них только руками развели: нет во всей Японии никого с такими именами и не было никогда. Да и красавчик на японца вовсе не похож, может, он из Америки или Европы? И кто вообще сказал, что они назвали настоящие имена, а не прозвища какие? Может, в голове у них помутилось? Мало ли что, как-никак оба по трое суток в без сознания провалялись...       Если кому и приходило в голову, что Рюук с Маарасом могут врать, то доказательств все равно не было. Ни один человек не слышал, как Рюук, едва очнувшись, негромко сказал:       — Ваша королева действительно на редкость милосердна. И как только вы у нее вконец не распоясались?       Маарас только счастливо улыбнулся в ответ.       * * *       А где-то на другом конце света, тоже в больнице, очнулся молодой мужчина, внешне больше всего похожий на индейца — бывший бог смерти Зероги. Он тоже не забыл, кем был, и немного злился и на своего короля и на Рюука с Маарасом, считая их виновниками своего нынешнего положения. Подумаешь, одна запись в чужой тетради! Тем более, он даже не людей записывал. И как теперь разбираться в этой дурацкой человеческой жизни, скажите на милость? Были бы рядом эти двое недоумков, которые додумались меняться тетрадями, — он бы им все высказал!       Впрочем, искать Маараса или Рюука Зероги точно не собирался — не хватало из-за них вляпаться в еще какие-нибудь неприятности...