always known

— Ты ведешь себя, как дитя! Эмма бьется головой о полку, издает визг, эхом отдающийся из-за холодильника, и отшатывается назад, массируя рукой ушибленное место. И Реджина на ее кухне. Не прошло и десяти минут с тех пор, как она ушла от нее, но вот, она здесь, похожая на утопленную крысу. Безумно привлекательную утопленную крысу. И Эмма качает головой. В мыслях беспорядок: она не до конца понимает, что Реджина оскорбила ее, что она просто не в силах злиться на нее за обман (бездействие тоже в счет, неважно, сколько раз она твердила обратное), за появление в ее кухне без приглашения, за подарок в виде миленькой немаленькой шишечки на ее макушке. — Боже, Реджина, ты… — Нет, — отрезает Реджина хриплым голосом с напряжением в глазах. Она зла. По правде, взбешена. Мысли Эммы по-прежнему крутятся вокруг ее промокшей одежды, капли с которой стекли в лужицу. Начался дождь? А сообщали ли об этом в сегодняшнем прогнозе погоды? Есть ли вообще канал погоды Сторибрука? Она здесь живет уже четыре года, а осознает это только сейчас? — Ты ведешь себя, как дитя, — повторяет Реджина, возрождая их с Эммой разговор. Она закатывает глаза и ногой захлопывает дверцу холодильника, скрещивает руки на груди, покусывает щеку, чтобы воздержаться от возражения. — Ты нетерпеливая, упрямая, глупая, раздражающая меня идиотка, и ты считаешь, что медвежьи когти — нормальная еда для завтрака, ты носишь яркие кожаные куртки и очень узкие джинсы и, видимо, полагаешь, что без слова «ебать» не обойдется ни один разговор, и мне скорее хочется придушить тебя, чем нет, и я безнадежно, нелепо влюблена в тебя. Последние слова были произнесены на последнем издыхании, и Эмма распрямляет руки, сглатывая. Она не ожидала, что эта тирада окончится на этом. — Ты, ты… — Я не закончила, — Реджина приближается к ней на шаг, скрипит кухонный линолеум Эммы, — я не рассказала тебе о расставании с Робином, потому что я не хотела, чтобы ты думала, что я так поступила ради тебя. Ведь это не так, Эмма. Я сделала это ради себя, — она кладет руку на ее сердце. — Я не хотела, чтобы ты думала, что я могу порвать с кем-то отношения и сразу же допустить, что нам теперь ничто не мешает быть вместе. Я пыталась не вести себя эгоистично, Эмма. Ты просила меня оставить тебя в покое — я так и поступила. Я пыталась уважать твой… — Два месяца, Реджина. Два ебанных месяца. Я почти забыла про тебя! — полная ложь. Которую Реджина разглядела. — Ты просила меня оставить тебя одну. Чего ты от меня хотела? — Чтобы ты, блять, рассказала мне! Реджина смотрит на нее пристальным, жестким взглядом. В нем есть что-то сердитое, напряженное. — Ты не можешь просить меня о чем-то, а затем злиться, когда я исполняю просьбу, Эмма. Не можешь. Эмме хочется встряхнуть ее. Ей хочется продолжить кричать на нее. Ей хочется выплеснуть всю ярость на нее и видеть, как все чувства захлестывают ее вечно выразительное, прекрасное, прекрасное личико. Но Реджина права. Отрицание переполняет Эмму и срывается с ее языка. — Я имела в виду, держаться от меня подальше, пока ты с Робином. Ведь ты просила меня поцеловать тебя, сказала, что любишь меня, но не собираешься бросать его. Что ты не можешь. Разумеется, если бы ты с ним порвала, я бы хотела знать об этом! Эмма не хотела этого говорить. Потому она понимает, что ведет себя как эгоистичный, и, ко всему прочему, самый настоящий лицемерный ребенок: все это время лишь она вела себя, как эгоистка. Реджина брезгливо фыркает, и это разрывает Эмму изнутри. Все внутри сжимается. — И ты обвинила меня в эгоистичном поведении, — она смахивает со лба пару прядей запутанных, начинающих виться волос. Разговор принял иной поворот; теперь Эмма — та, кто чувствует свою вину. Чувствует, что не имеет права злиться. Чувствует, что должна извиниться.

«У тебя было четыре года, Эмма».

И, наверное, должна, но все совершают ошибки. Казалось, Реджина готова выложить все карты на стол. Ну, ладно. — Ты рассказала моей матери, — произносит Эмма, как только Реджина разворачивается и собирается уходить. Их взгляды снова встречаются. — У твоей матери, — ее лицо исказилось в презрении к этому слову, — есть привычка появляться там, где не нужно, — она глубоко вдыхает, окидывает взглядом кухонный столик. — В тот день она застала меня с Робином. Точнее, услышала. Ее взгляд смягчился, выражая искренность. — Я не рассказывала ей, Эмма. Я бы так не пренебрегла твоим доверием. И Эмма понимает, что нечто похожее уже случалось. Ее мать вечно сует нос в чужие дела, и хотя она любит ее всем сердцем, кое-что в ней ей совсем не нравилось. Она просто была в гневе и хотела обвинить кого-то, cбросить вину с собственных плеч. — Я знаю, — тихо произносит Эмма, потупив глаза. Эмма неожиданно чувствует себя неловко, глупо. Нелепо. Она откашливается и шаркает ногами по полу, полностью теряя дар речи. — Так, ну… — Да? — она слышит слово Реджины, поднимает взгляд на нее, ерзающую на месте и обернувшуюся через правое плечо, чтобы посмотреть на нее. Она чувствует, как уголки ее губ приподнимаются, чувствует тепло и уют, зная, что не только ей больно. — И ты шла сюда по дождю? — ее улыбка расширяется в одну сторону и напоминает скорее ухмылку. Глаза Реджины широко распахнулись в удивлении при виде собственного тела, а руки разжались, словно она совсем забыла, что промокла с головы до пят. — Ох, — она застенчиво проводит руками по переду юбки, — я просто… так на тебя разозлилась, что… — Забыла, что ты владеешь магией, и решила ворваться в мою квартиру, чтобы устроить скандал? Определенно ухмылка — ведь это так просто. Несмотря на то, что не все высказано, что это лишь пролог к их длинной-длинной истории, поддразнивать Реджину ей удавалось всегда. Это было характерной чертой их общения. — Дверь была не заперта, — произносит она, пока они не могут оторвать друг от друга взгляда. Она вдыхает через нос, и промокшие от дождя вещи выставляют ее королевой, чертовски сексуальной и каждый раз Эмму это вроде как немного бесит. — Тебе следует установить сигнализацию, дорогая. — Зачем? Чтобы ты смогла появиться еще более внезапно и ухмыльнуться при следующей нашей ссоре, после которой я сбегу? Она усмехается, но замолкает, глядя на побелевшую Реджину, полную противоречий. Она сглатывает, чтобы избавиться от сухости в горле. Эмма хмурит бровь. — Вот так ты планируешь реагировать на каждое наше разногласие? Эмме отчетливо кажется, что она угодила в ловушку. — Ну, я бы не назвала это разно… — Ты не собираешься рано или поздно просто взять и бросить меня, просто осознав, что ты еще не готова справиться со всеми трудностями? — Реджине с трудом даются эти слова, произнесенные опять дрожащим, сердитым тоном. Эмма не понимает, что происходит. — О чем ты? — Ты на самом деле любишь меня или это из-за того, что у кое-кого было что-то, чего не было у тебя, и тебе показалось это несправедливым? Эмма наклоняет голову назад и недоверчиво смотрит на Реджину. Взгляд темно-карих глаз пронзает ее кипящей яростью. Она, кажется, теряет равновесие, и Эмма замечает боль, скрывающуюся за ее равнодушием. — Ты знаешь, что это не правда, — спокойно произносит Эмма, пытаясь умерить ее гнев. Если они продолжат бросаться друг в друга сомнениями, то это ни к чему хорошему не приведет. Они уже причинили друг другу много боли. Прошли через столькое… — Неужели? — ведь это Реджина, и она, непростой человек, ведет себя, как пятилетний ребенок. Эмма фыркает про себя, ведь и правда: горшок встречает котелок. Она ненадолго опускает веки, напоминая себе, что Реджина, чувствуя собственную уязвимость, походит на раненное животное, и она набрасывается из последних сил, царапается, кусается, выпускает яд и все такое. — Реджина, — заговаривает она, делая шаг вперед. — Скажи, за что ты любишь меня. Эмма склоняет голову, сбитая столку вопросом. — Я… что? — Хотя нет, — она качает головой, — скажи, в какой момент ты поняла это. И в голову Эмме лезут лишь мысли о том красном платье, ее карих глазах и девичьей радости. Она казалась такой настоящей, человечной тем днем, и первым, что почувствовала Эмма, был трепет. Она даже улыбнулась. А затем ее мать сказала что-то вроде «да ты вся сияешь», и в животе появилась тяжесть. Она была так очарована красотой счастливой Реджины Миллс, что даже не поинтересовалась, из-за чего все это. Но Эмме кажется, что именно тогда она впервые приревновала. Когда первый шепот «я могу сделать тебя счастливой» пустил корни в мысли, пока не пророс, обвил и занял лучшую часть ее здравомыслия. Впервые она поняла это тогда, когда узнала, что Реджина готова отпустить Генри. Тогда они с Дэвидом задержались допоздна. После «нет, постой, мне жаль» и «так захотел Генри». Она тоже этого хотела. Реджина спасла их жизни и заслужила приглашения на эту проклятую вечеринку. Она так злилась (да и сейчас вроде как тоже из-за того, что вспоминает об этом) за то, как все обращались с ней той ночью. Как она ушла, не дождавшись торта. Она легко распознала их негодование, но это не значило, что она не могла быть несчастной. Затем Реджина рявкнула на нее, и Эмма пожалела о том, что пригласила ее. А после тут же извинилась, заставив Эмму смутиться, признать ее старания. А еще позднее той же ночью, задолго после того, как уснули Генри и Снежка, Дэвид упомянул, что она разрешила Генри остаться у них, рассказала ему о том, что не знает, как нужно любить, и эти слова тронули Эмму. Ее отношение, чувства к Реджине совсем немного изменились, и в них зародилось нечто новое. Оно согрело ее. Заставило потерять дар речи на несколько секунд. Слишком рано называть это любовью, но именно с этого все началось. И сейчас она чувствует то же самое. — Той ночью, когда ты спасла нас от смертельного проклятья. Реджина кажется опьяненной на секунду, то приоткрывая, то закрывая рот дважды. — Почему? — наконец шепчет она, почти неслышимо. — Потому что я увидела, как Генри обнял тебя. Видела, как ты удерживала его. Я поняла тебя, Реджина. Я всегда понимала тебя. Реджина кажется ошеломленной сказанным, кажется мягче, все более настоящей, более человечной. И все меньше похожа на Реджину, ранящую людей своими бессердечными словами. Меньше похожа на ту Реджину, которая когда-то была королевой. Меньше похожа на Реджину, которая была когда-то, да и сейчас, мэром. Не похожа на ту, холодную, ледяную с выпрямленными плечами и высоко поднятым подбородком. Сейчас она выглядит намного моложе, такой хрупкой, нуждающейся. Ее стены обрушились, и Эмма впервые видит все, что так долго скрывалось за ними. — Просто той ночью… я поняла, как сильно ты любишь Генри. Я поняла, как именно ты его любишь.  — И как же я люблю его? — её голос такой нежный, нежный, нежный. Как и она вся в это мгновение. И Эмма улыбается. — Отдавая всю себя без остатка. Ты любишь своего сына каждой частичкой своего тела. И услышав это, Реджина выдыхает, прикрывает глаза, и уголки губ приподнимаются. Нежно. Эмма хочет поцеловать ее. — Ты такая красивая, — неожиданно для себя произносит она. Реджина приоткрывает глаза, и в них читается незащищенность, нежность, что у Эммы перехватывает дыхание. Она раньше никогда не видела эту ее сторону, и ей еще предстоит медленно разгадать все ее тайны. Реджина сменяет собой все, что помогает ей расслабиться. Она оплетает ее вены, находя в них дом. И чувства Эммы лишь усиливаются. Она чувствует, что нашла то самое место, дом, и мысли, убеждая ее, кружатся вихрем у нее в голове. Это не просто Сторибрук, ее родители и Генри. А скорее капли дождя, яблоки, босые ступни, пальцы в ее волосах. Это: «Твои реплики в ответ на колкости мамы очень слабы», «Я безнадежно, нелепо влюблена в тебя» — это Реджина. Дом — это Реджина. Дом — это ее родители, Сторибрук, «У Бабушки», Генри и Реджина. Дом — это они. — Мне так жаль, — вдыхает Эмма в ответ на шепот Реджины: — Я так сильно люблю тебя. Их лбы соприкасаются, и пальцы Эммы находят укрытие в волосах Реджины, и Реджина хватает ее за запястье. Дом — это шрам над ее губой, по которому ей всегда хотелось провести языком. Дом — это особняк, в который она переезжает шесть месяцев спустя. Дом — это ссоры с Реджиной, которые заканчиваются не ее побегом, а горячими поцелуями, тем, что они держат друг друга за руки, и «я никогда не брошу тебя». Дом — это ласковые прикосновения, разогретая еда в микроволновке после долгих ночей дежурства. Дом — это семейный ужин каждый вечер пятницы. Дом — это их постель. Их кровать, их подушки, их зубные щетки, их комод. Дом — это прощение ее матери и ее объятия. Дом — это крепкие руки отца и непоколебимая любовь. Дом — это совместные щекотные баталии, три чулка и слюна на майке после присмотра за ее маленьким братом. Дом — это смеющаяся Реджина, ее яркие, открытые, свободные глаза. Дом — это ее губы. Дом, Эмме кажется, это что-то, что не вызывает злость, страх, панику или пустоту. Нет, дом Эммы — это Реджина, Генри, Снежка, Дэвид и малыш Нил. Дом — это счастье. — По-моему, ты испортила пол моей кухни, — шепчет Эмма в губы Реджины. И начинает смеяться — это наполняет ее сердце теплотой, и оно едва не разрывается от любви. — Возможно, тогда тебе стоит снять с меня одежду и отомстить? Она шепчет ей в ухо, так глубоко, хрипло и, о господи, Эмма вздрагивает, когда она немного наклоняется, обхватывая Реджину за бедра, ощущая шероховатость и влажность ее чулок. Эмма приподнимает пальцами влажную материю ее юбки так, что Реджина обхватывает ногами корпус Эммы. И Реджина кричит, когда она обнимает ее за шею, зарывается лицом в ее волосы, посмеиваясь. — Я тебя, конечно, могу донести, но что-то мне подсказывает, быстрее будет, если ты… И они исчезают в фиолетовой дымке, и все, что остается — это смех, доносящийся издали кухни, лужица на линолеуме, стакан молока на столе и витающий в воздухе запах дождя и лаванды.