always known

Едва высадив Генри у дома Реджины, она почувствовала вибрацию в кармане. Она сразу выехала на дорогу (ведь она не выходила из машины, чтобы довести Генри до двери) и, нащупав телефон, вытащила его из кармана, впервые жалуясь на тесноту джинсов. Это Снежка. — Эй, мам, что стряслось? Она слышит лязг и шорох по ту сторону линии. — Привет, дорогая, ты любишь грецкие орехи? Эмма морщит бровь: ей нужна секунда, чтобы обдумать ответ. — Ну… думаю, да, — она заворачивает на главную улицу. — Ты позвонила мне только для того, чтобы поинтересоваться, нравятся ли мне грецкие орехи? — Волшебно, — щебечет она, полностью игнорируя вопрос Эммы. Она покачивает головой и любяще усмехается. — Завтра вечером мы устраиваем семейный ужин. Ты ведь свободна от работы, верно? И вот, вместо усмешки она уже испуганно хмурится, потому что под семейным ужином подразумевается то, что будут присутствовать все, включая… — Ну… да, я свободна завтрашним вечером. Эм…, а семейный ужин… — произносит она, сжимая руль, — то есть, со всеми из наших? Она ненавидит то, как обеспокоенно звучит ее голос, как стучат зубы, потому что, честно, она должна побороть это, а не прятаться за каждым углом, стараясь избежать возможной встречи с Реджиной. — Реджина отклонила мое предложение, — произносит Снежка, и сердце Эммы вновь громко забивается: как и каждый раз, когда она слышит ее имя. Она также стискивает зубы, потому раз уж ее мать догадалась, кого она имела в виду, тогда бог знает, насколько же это очевидно для других, намного более проницательных людей. — То есть, нас будет пятеро. Эмма откашливается и ослабляет хватку. — Ох, это… — из-за дрожи в голосе она не может закончить мысль. — Мне нужно что-нибудь принести? — произносит она вместо этого. — Нет, главное, постарайтесь прийти с Генри голодными. Она бросает трубку, и Эмма прижимается лбом к рулю, все еще удерживая телефон в руке. Так она сидела в своей машине неподалеку от своей квартиры где-то минуту или около того. Она глубоко выдыхает и выходит из жука, решая, что ей пора прекращать откладывать уборку помещения. Следующие пять дней использовать Генри, как оправдание, как минимум нелогично, ведь он проведет их с Реджиной. Они меняются каждую неделю, а на выходных он сам решает, где переночевать. Обычно он остается у бабушки с дедушкой или с Ником, потому что не хочет ранить их чувств. Эмму не устраивал этот пунктик в их соглашении. Но Реджина настояла на том, что их сын должен иметь право выбора, где провести хотя бы пару ночей. И еще говорила что-то про его взросление и об умении принимать самостоятельные решения. Эмма не хотела накалять ситуацию еще сильнее, поэтому согласилась. Они по-прежнему обедали каждое воскресенье — только тогда Эмма точно не могла избежать ее. Обстановка всегда была напряженной, неловкой, но Генри, казалось, не обращал на это внимания. Что было удивительно, ведь их мальчик подобно ходячей губке впитывал все, подмечал детали. У него была странная привычка ставить свой рюкзак на пустое сиденье около него. И впервые, когда Реджина подвинула его, чтобы сесть рядом с ним, он остановил ее и спросил, почему она просто не может сесть рядом с Эммой, ведь тогда ему не придется поворачиваться, чтобы поговорить с ней. Эмме сперва показалось, что за столь неубедительную отговорку Реджина просто сбросит его сумку на пол и присядет к нему, не принимая возражений, но она просто посмотрела на него с широко открытыми глазами, сжала руки в кулаки и нехотя присела к ней. Сегодня она себя вела очень спокойно: на вопросы Генри отвечала сухо, не вдаваясь в подробности. А его, казалось, это совсем не беспокоило. По правде говоря, вел он себя весьма самонадеянно. Эмма ударяет ложку о кофейную чашку со звонким лязгом, размышляя, что нельзя все так оставлять. Успокоив руки, она в ужасе расширяет глаза от ужасной мысли, только что пришедшей ей в голову. О господи. Она становилась собственной матерью. Нет-нет-нет. Нет. Её не хотелось об этом спрашивать. Ведь тогда разговор о Реджине или с ней самой будет неизбежен, поэтому она просто отправила этот вопрос в дальний ящик для позднего рассмотрения. Видимо, время пришло. Прошло почти два месяца с тех пор, как Эмма сбежала из ее особняка той ночью. Пространство их общения ограничивалось договоренностью, кто и когда заберет Генри (и то все по СМС-перепискам) и принудительным недолгим семейным разговором в течение воскресных обедов. Ради Генри. Ей кажется, что парнишка знает что-то, о чем не догадывается она. Он всегда завлекает Реджину в разговор, и Эмме каждый раз приходится притворяться, что это ее не беспокоит, не вынуждает ее сердце биться чаще, а ладони потеть. Не вызывает в ней желания пробить кулаком чертову стену. Когда-нибудь он приведет Робина к их столику, и тогда вряд ли ей хватит сил сдержать себя в руках. Она накричит на Робина, тут же пожалеет о содеянном и извинится. Но Генри посмотрит на нее так, словно именно этого он и добивался — и Эмма совершенно против этого взгляда, ведь в такие моменты он напоминает ей Реджину, что не очень уместно, когда она пытается пережить чувства к его матери. Она решает вычистить холодильник и морщится, когда вытаскивает на несколько недель просроченное молоко. На секунду она задумывается, в какое бы бешенство пришла Реджина, если бы узнала, что она кормит их сына едой с быстрой службы доставки практически каждый вечер, который он проводит с ней. О, она бы точно заскочила на такой ужин. Она швыряет эту бутылку молока с большим удовольствием, крышечка отлетает в сторону, и вот, она вся забрызгана белой, комковатой, испорченной… субстанцией. Замирает на месте на несколько секунд с раскрытым ртом и протянутыми руками, не понимая, за что ее так ненавидит вселенная. — Да вы шутите! А затем она бежит наверх, чтобы принять душ, глотает две таблетки снотворного, засыпает голая, уткнувшись лицом в подушку, и вся эта дурь отпускает ее. Ей снятся драконы с фиолетовой чешуей и темно-карими глазами, поэтому она выбрасывает упаковку этого снотворного на утро следующего дня, а после надевает джинсы, простую белую футболку и красную кожанку. Идя на кухню, она чувствует этот запах ебучего кислого молока, выбрасывает весь этот мусор, почти задыхаясь от вони. Теперь в ее кухне пахнет как после дождя, лавандой, и она ворчит, бросая этот освежитель в новую, пустую мусорную корзину. Она воздерживается от обеда, (ведь и так проспала его) и, недовольно хлопая за собой дверью, покидает квартиру, направившись в участок. Уилл сказал, отдежурит за нее как утреннюю, так и ночную смену, освобождая ее от участи следить за этим тухлым городком, но ей нужно было чем-то себя занять, пока она не начала рвать на голове волосы. К ее приходу Уилл и Дэвид уже на месте, и они смотрят на нее с любопытством, пока она идет к своему рабочему столику, но она просто поднимает руку вверх, и они не пристают с расспросами. Она очень благодарна за это. И когда на часах около пяти, Дэвид сжимает ее плечо, она отрывается от бумажной работы, которую так усердно не выполняла последний час. — Подвезти до дома? Эмма разминает шею и встает. — Нет, мне нужно забрать Генри от Реджины. Дэвид наклоняет голову и морщится. — А разве он не с Реджиной приедет? Эмма на секунду замирает, но затем медленно качает головой. — Нет. Мама сказала, что Реджина не придет. — Ох, — все, что произносит он, и Эмма подозрительно сужает глаза. — Что вы мне не договариваете?.. — это звучит скорее как угроза, нежели простой вопрос. Она прибьет Снежку, если все это подстроено. Он нервно смотрит вниз, и Эмма уже трясется от злости. Приставив телефон к уху, она мчится мимо него, а слова «Эмма, подожди!» воспринимаются как помеха на линии. — Эмма. — Где ты? — рычит она, затыкая Реджину. Такт тишины. А затем еще один, и еще, и Эмма слышит тихий щелчок двери. — Есть хотя бы одна причина, по которой вы говорите таким тоном, словно хотите задушить меня прямо по телефону, Мисс Свон? И ноздри Эммы раздуваются. Шины скрипят при повороте. — Не неси херню, Реджина, почему ты мне не сказала? — Не сказала что, Эмма? — она раздражена. Эмма не понимает из-за чего. Она — единственная, кто может злиться по праву. Она ударяет рукой по рулю и останавливается около парка. — Что моя мать пригласила тебя на этот ебанный семейный ужин! — Прошу прошения, мне что, уже не позволено быть частью семейного круга моего сына? — О чем ты… да, ты часть семьи, но речь не об этом. Снежка сказала, что ты отклонила ее предло… Эмма ощущает прилив крови к лицу и стискивает зубы. Она позвонила не тому человеку. Реджина произносит ее имя, на этот раз мягче, успокаивающе, но Эмма слышит лишь ярость собственного голоса, которую она пытается сдержать. Эмма рискует предположить, что Снежка солгала и ей. — Я ее убью, — и она слышит, как Реджина снова проговаривает ее имя, но на втором слоге Эмма ее обрывает, бросая трубку. Она хлопает дверью своего жука и поднимается в квартирку без стука. — Какого черта ты… И замолкает, когда видит четыре пары глаз, уставившихся на нее. Ну, теперь три. Нила это не заинтересовало, поэтому он продолжил мирно посасывать свой кулачок, удобно устроившись на коленях Снежки. Генри снимает кожуру банана, и Реджина около лестницы выглядит так, словно шла к двери. — Эмма, — вновь говорит она, снова успокаивающе. И ей не нужно, чтобы ее кто-то успокаивал, черт побери. Ей нужно накричать на ее мать, возможно, и на Реджину, иначе она просто взорвется от злости. Снежка что-то шепчет Генри, и он кивает, забирает Нила с ее рук и поднимается наверх. Она обходит столешницу с взглядом таким мягким, утешающим… Эмме хочется кричать. — Эмма, милая… — Нет, — отрезает Эмма. Ее руки трясутся. — Нет. Ты солгала мне. Сказала, что ее здесь не будет, но вот же она стоит! Она протягивает руку и указывает в сторону Реджины, даже не оглядываясь на нее. Окинув взглядом Реджину, Снежка огорченно смотрит на Эмму. — Я соврала, потому что вам двоим нужно поговорить. И огонь внутри Эммы затухает, уступая место холоду, болезненно охватившему ее тело. Долго над ответом думать не приходится. — Что ты имеешь в виду? — Снежка, — она слышит предупреждение Реджины, произнесенное голосом низким, угрожающим. Она бы и сама немного испугалась, не будь так потеряна. И она видит, как Реджина бросает в Снежку грозный взгляд, сдирающий краску со стен, чего она не замечает. Она протягивает руку Реджине и как же она смотрит на Эмму… Словно любит ее, несмотря ни на что, словно она ребенок, который только что уронил вазу, и Снежка вот-вот коснется пальцами ее подбородка, приподнимет его и скажет, что все в порядке. Смотрит на нее так, словно она знает. Смотрит так, словно она, блять, знает. И у Эммы все внутри словно переворачивается. Чувствует, как немеют ее пальцы. — Ты шутишь, да? — она выдыхает, переводя взгляд с Реджины на Снежку. И она издает резкий, гнилой смешок. Реджина делает шаг вперед, ее брови изогнуты в беспокойстве, а глаза умоляют, и Эмма отрывисто шагает назад, поднимая руки вверх. — Нет. Блять, не… — и она запускает руки себе в волосы, убеждаясь в том, что это все больше похоже на какой-то дебильный розыгрыш, а она его эпицентр. — Эмма, все в порядке. Все… — В порядке? — шипит Эмма, и ее глаза мечут в сторону Снежки. — В порядке?.. — Какую часть всего этого можно называть порядком, мам? Ту, где ты врала мне, потому что думала, что совершаешь какой-то хороший поступок или ту, где ты решаешь не говорить мне, что знаешь о моей любви к Реджине, и приглашаешь ее сюда, тем самым заставив меня чувствовать себя полнейшей идиоткой? Она снова качает головой, но на этот раз из-за того, что ей кажется, что она вот-вот распадется на части. Она чувствует, как ее легкие сжимаются, и она не уверена, что ей хватает кислорода, потому что пальцы ног тоже онемели, и она видит крохотные точки, кружащиеся перед глазами, а затем все вокруг погружается в темноту. После прихода в себя она чувствует что-то мягкое и теплое под головой. После она слышит эти голоса, искаженные, как доносящиеся издали, и она пытается сосредоточиться. — …ты должна была сказать мне, Снежка. Реджина в бешенстве. Эмма чувствует, что нечто пробирается сквозь ее волосы. Приятное на ощупь. — Я не думала, что она вот так отреагирует! — звучит так, что Снежка в панике, и туманный разум Эммы доволен этим. Проклятье, она это заслуживает. — Ты вообще не думала, — она слышит, как Реджина саркастично фыркает. — Ты так же мерзко оптимистична, как и твой идиот-Чарминг. И Эмма чувствует, как притягивается улыбка к ее губам. В этот момент она так некстати благодарна Реджине за ее непростительное поведение к Снежке. И что бы то ни было, но она ощущает это в своих волосах и слышит шепот своего имени из уст Реджины. Она чувствует его на своей щеке, и ее сердце из груди выпрыгивает: Реджина путает пальцы в ее волосах, удерживает на своих коленях, а их лица лишь в нескольких миллиметрах. Она все-таки открывает глаза, не видя ничего, кроме карих глаз и этого тупого проклятого шрама, по которому она всегда хотела провести языком. Она вскакивает, но Реджина касается ее бедер при малейшем движении. — Эмма, прекрати, если не ляжешь обратно, все закончится очередным падением. Эмма не воспринимает Реджину всерьез, чувствуя себя опьяневшей и отчаянно жаждущей апельсинового сока. А ведь она его даже не любит. — Нет, я себя отлично чувствую. И все еще злюсь на вас двоих. Она встает, и Реджина повторяет ее действие. Она хватает Эмму за руку, пока она пытается удержать равновесие. Эмма смутно припоминает, что весь день ничего не ела. И в голове снова этот туман. — Эмма Свон, ты потеряла сознание на минуту. Заткнись и хватайся за меня. И она не собирается спорить с этим тоном, поэтому она делает то, о чем просит Реджина: садится на один из стульев, которые Снежка приносит для них. Планируя осмотреть, она приподнимает ее подбородок, но Эмма отворачивается в попытке отмахнуться. — Мам, я ведь могу ударить тебя, так что прекрати. Снежка смотрит на нее таким раненным взглядом и вздыхает, а затем кивает и уходит. — Пей, — говорит она все тем же непоколебимым тоном. Эмма осушает стакан до дна, и уже через несколько секунд чувствует себя гораздо лучше. Свежо. Как и ее гнев. Она чувствует кипящую злость и улавливает глазами движение над ними. Видит, как Генри шагает в их сторону. — Я все видела, пацан, — кричит она ему. Она представляет, как он вздрагивает, медленно показывается из-за угла, покачивая спящего Нила на его руках, с застенчивой усмешкой на лице. Ярость на время стихает. — Я просто хотел убедиться, что вы больше не ругаетесь… Я, кхм… типа очень голоден. Реджина посмеивается за ее спиной, и она не может сдержать улыбки. Их взгляды встречаются, и Эмма закатывает свои глаза, когда Реджина говоряще смотрит на нее: «А он ведь твой сын». — Да-да, — произносит она, отмахиваясь. — И в таком аппетите ты обвинишь мои бедные гены, нежели тот факт, что ему четырнадцать, и он растет, как деревце. Реджина усмехается, и уютная обстановка вокруг заставляет Эмму забыть о причине злости. На следующие несколько часов, после того, как Дэвид отводит Нила и Генри к «У Бабушки» поесть вечернего мороженого, она остается с Реджиной и Снежкой. Реджина запаковывает половину несъеденного бананового хлеба в фольгу, а Снежка уже домывает посуду. Эмма вытирает последнюю тарелку и кладет ее к остальным, а затем с чувством выполненного долга вытирает руки. — Было весело, но мне пора. Снежка оборачивается к ней, глядя на нее так, словно ее заподозрили в нелюбви к Диснейлэнду. Эмма хмурится. — Ты ведь не думаешь, что я не знаю, зачем Дэвид увел Генри и Нила отсюда? Она слышит, как фыркает Реджина, и разворачивается к ней лицом. — И ты. Это все началось из-за тебя, — да, ситуация примитивна как мелодрама, но Реджина и в самом деле ведет себя как ни в чем не бывало, словно они самые настоящие подруги, что по сути не сильно далеко от правды. Она в удивлении приоткрывает рот. Она чувствует прикосновение руки Снежки к ее плечу и ускользает от нее. — Нет, серьезно, какая бы херня между вами не происходила, пора все это прекратить. Вы обе не можете быть в одной команде. Это… пиздец, как странно. — Эмма, милая, мы «не в одной команде», мы просто обе любим тебя и… — Ты не понимаешь? Совсем, нет? — она машет рукой перед лицом Снежки. — Нет. Не вмешивай ее в это. Ты лгала мне и, видимо, ей тоже. У тебя нет никакого права совать свой нос туда, что к тебе никакого отношения не имеет. Это касается лишь меня и Реджины. — Я была бы признательна, если бы ты прекратила говорить от моего лица, Снежка, — сухо добавляет Реджина. Эмма переводит взгляд между ними, ощущая себя в сумеречной зоне. Она и ее мать не обсуждали ее чувства к Реджине на кухне, когда Реджина была в трех шагах от нее. Не было ничего такого. Но было, и она чувствует головокружение и необходимость сбежать от них обоих как можно скорее. — Ага, я пошла. Снежка снова тянется к ней, но, подумав получше, решает уйти и легко задевает плечом Реджину. Уже на улице Эмма слышит голос Реджины, зовущий ее. Она не обращает внимания и продолжает идти. Когда Реджина хватает ее за плечо и разворачивает лицом к себе, Эмма вынуждена остановиться. — Эмма, пожалуйста, постой. Эмма вырывается из хватки. — Уже поздно, разве тебе не пора к своему леснику? — рявкает она от злости, ревности, любви. — Это касается тебя, а не его. Эмма резко откидывает голову назад в истеричном смехе. — О, правда? Это меня касается? Да, Реджина? Тогда давай же, ну. Расскажи, каким образом это касается меня. Пожалуйста, — добавляет она, когда Реджина напрягает челюсть. — До смерти хочется послушать. — Но не тогда, когда мне хочется придушить тебя. Не тогда, когда она хочет… — Не тогда, когда ты хочешь придушить меня? — Ты это сейчас серьезно? Ты вообще не имеешь права злиться на меня. — На самом деле, имею. Ты ведешь себя так, словно это задевает тебя одну. — А разве это не так? Реджина наклоняет голову назад. — Разумеется, нет, Эмма! Ты и правда такая эгоистка? Эмма выпучивает глаза, а затем сгибается от громкого смеха. Реджина смотрит на нее так, словно у нее выросла вторая голова, и Эмма уверена, что похожа на сумасшедшую. А может, так и есть. И это все из-за Реджины. — Ты под кайфом? И Эмма хватается за живот, умирая от смеха. — Нет. Просто забавно, что ты назвала меня эгоисткой с таким невозмутимым лицом. Реджина разминает челюсти и скрещивает руки на груди. — Если ты намекаешь на что-то, то… И Реджина ведет себя так надменно, как начальница, и Эмма начинает злиться в десятки раз сильнее. — Ох, я ни на что не намекаю. Я прямо говорю тебе, что я ничего более лицемерного от тебя не слышала. — Прошу прощения? И Эмма вся горит. Делает шаг вперед к Реджине. — Ты не прощена. Ты напыщенная педантка, и да, я это слово выучила только для того, что описать им тебя, и ты лгунья, влюбившая меня в себя, и я тебя ненавижу. Она уже не может сдерживать себя, слова просто слетают с ее губ, а последние она чуть ли не выплевывает Реджине в лицо. — Почему ты так злишься на меня? — шепчет она с изумлением. И Эмма чувствует его — этот самый момент, когда дамба внутри нее рушится. — Потому что ты, блять, попросила меня поцеловать, Реджина! Потому что, трахаясь с другим мужчиной, ты попросила. Меня. Поцеловать. Тебя. Приоткрыв рот и широко распахнув глаза, Реджина стоит, ошеломленная, в очередной раз сбитая с толку. — Эмма, я… — Я просила тебя оставить меня в покое, и ты здесь говоришь мне, что это никак меня не касается, утверждая, что это касается не твоего парня, а меня, заставляя меня чувствовать, что ты и правда любишь меня. — Потому так и есть! — этот крик души, громкий и трогательный, служит Эмме толчком, заставляет ее забыть про ход собственных мыслей, и она качает головой, оступается назад на несколько шагов. — Нет, — произносит она. — Не говори этого. — Эмма, — она вдыхает и делает шаг вперед. — Я люблю тебя. — Заткнись! — кричит Эмма. — Заткнись! Ты не любишь меня, а я не люблю тебя. Я тебя ненавижу. Ненавижу тебя и твой проклятый шрам, то, что мне хочется поцеловать тебя, быть рядом, даже при том, что я терпеть тебя не могу, и я не хочу всего этого. Не хочу тебя. И она по-настоящему рыдает, вопит со всех сил, и в ее горле зудит от сухости, а слова произнесены охрипшим, осиплым голосом. И как же она ее ненавидит. Она ее так ненавидит, что ей не хочется ненавидеть никого другого. Ей никогда не хочется вновь почувствовать то же самое из-за кого-то другого. Она любит ее. И любит ее так сильно, что ей хочется вырвать собственное сердце из груди и отдать Реджине на растерзание. — Эмма, — слезно произносит Реджина. — Эмма, прошу, прекрати. И она продолжает говорить это, и Эмме отчаянно хочется наорать на нее, чтобы она остановилась. Не вынуждала хотеть ее. Не вынуждала любить. Она чувствует, как руки Реджины обхватывают ее, и Эмма толкается, не желая того, чтобы Реджина трогала ее. Не желая чувствовать ее тепло. Но Реджина не сдается, хватается за запястья Эммы, прижимает их к ее бокам и крепко обнимает. И Эмма борется, вырывается, извивается, кричит, пока сама не падает в ее объятия. Расслабляется, сдается. Делает, как хочет она. Она зарывается лицом в шею Реджины и вдыхает. Вдыхает запах кокоса, дождя и ускользающий аромат бананового хлеба в ее волосах. Она приподнимает руки, чтобы схватиться за края ее синего свитера. — Я тебя ненавижу, — шепчет Эмма в ее кожу. — Я тебя люблю, — отвечает Реджина и снова зарывается пальцами в ее волосы. — Эмма, — произносит она после паузы. — Эмма, посмотри на меня, — она отталкивается, и Эмма шмыгает носом. А в глазах огонь. Реджина тоже плачет. — Я больше не с Робином, — говорит она, и целый мир Эммы сходит с оси. — Что? — Я порвала с ним на следующий же день после того… после того, как ты меня поцеловала. А это случилось… почти два месяца назад. Эмме хочется кричать с вершины горы. Она хочет поведать всему миру о своем ликовании. Ей хочется что-то ударить. Она зла. — Ты была одна… почти два месяца. Два месяца, Реджина, и тебе в голову не пришло, что я бы хотела об этом знать? Реджина отводит взгляд, полный сожалений и, кажется, откровенно расстроенный этим. Полностью сводит с ума то, что, несмотря на злобу к Реджине, ей все равно хочется коснуться пальцами этих пухлых губ. Хочется смягчить ее боль. Хочется, чтобы она больше никогда не выглядела такой виноватой. — Я… я не знала, как рассказать тебе. Ты просила оставить тебя в покое. Не вести себя как эгоистка. Ее взгляд приподнимается обратно, чтобы встретить глаза Эммы. — Я пыталась. И Эмма отрывается от Реджины, выпутывает пальцы из ее волос с глазами, уставившимися в небо, не понимая, почему у них все так чертовски сложно. — Ты должна была мне сказать, Реджина. И глаза Реджины вновь наполняются слезами, и она неслышно произносит: — Мне так жаль, Эмма. И Эмме снова нужно убраться поскорее от этой женщины. От той, кто заставляет ее ощущать все: пустоту, сумасшествие, полноценность. — Да, мне тоже, — произносит она, разворачивается и садится в жук. Уезжает от нее. Не оглядывается. Опять.