always known

Эмма Свон, и правда, чертовски пьяна. В самом деле, в хлам. Она понимает это по своим собственным ощущениям, ведь в одно мгновение она в Кроличьей дыре, а в следующее — уже стучит или, вернее сказать, колотит в такую знакомую дверь. Число «108» словно смотрит на нее с предупреждением. И она не обращает на это внимания. Ее губы выводят очертания такого знакомого имени, а затем она слышит чей-то тихий голос в чертогах ее разума — он созвучен с ее собственным, но трезвым, и все гласит: «Какого черта ты здесь делаешь, Эмма?» «Хороший вопрос. Вернусь к нему чуть позже» — Реджина! — вновь выкрикнула она. Да, в предыдущий раз она, оказывается, тоже кричала. Её кулак по-прежнему ударял об дверь, а на улице было чертовски холодно, и пусть даже кожа ее куртки была настоящей, она совсем не держала в себе тепло. О Господи, когда же эта женщина откроет ей проклятую дверь? И она открыла. Скорее, распахнула одним резким движением. За прошедший день Реджина не сменила наряд: все тот же строгий брючный костюм, разве что от него осталась белая блузка на пуговичках, и ступни ее были босые. Эмма слегка приоткрыла рот при виде ногтей, покрытых темно-фиолетовым лаком, и бледно-голубых вен, выступающих на ступнях. До сих пор Эмма никогда не видела ног Реджины. Да и особого желания как-то не было. Теперь ей кажется, что зря. Голос Реджины, низкий, хриплый и, очевидно, рассерженный, прерывает ее размышления. — Мисс Свон, что Вы тут, черт побери, забыли? — Ну, я пришла увидеть тебя, — ей хотелось верить, что все сказанные ею слова были произнесены так же четко и ясно, как и подразумевалось. Она делает шаг вперед и чувствует тепло, исходящее из особняка, но тело Реджины преграждает ей путь. Она хмурится. — Впусти меня. Реджина презрительно улыбается, что, так уж и быть, нелепо и непорядочно сексуально, морщит нос от отвращения, как кажется Эмме, и с силой отталкивает ее назад. О да, это чертовски грубо. — Ты пьяна. И даже не посмеешь приблизиться к моей мебели. Или же пройтись по паркету. — Ну же, Джина. Я проделала такой длинный путь, и все напрасно? Мне кажется, у меня обморожение. Темно-карие глаза тут же сверкают при одном упоминании глупого прозвища. Эмма улыбается и хихикает. И икает. Реджина раньше никогда не казалась Эмме привлекательной. Да и сейчас она не так уж и притягательна. Разве что, совсем чуть-чуть. Особенно произнося: «Мисс Свон, у Вас есть три секунды, чтобы исчезнуть с моего крыльца, пока я не подожгла вас». Ну, или что-то вроде того. А еще эта пульсирующая вена на ее лбу… Эмме всегда хотелось коснуться ее. Или погладить. Или поцеловать. Хм. Наверное, стоило остановиться после седьмой бутылки. — Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумно сексуальная, когда злишься? О да, она определенно не должна была продолжать. Ей казалось, что сейчас дверь закроется прямо перед ее лицом. Или же с силой захлопнется. Но она не ожидала получить насмешку в ответ или закатанные глаза. — А тебе говорили, что ты в пьяном состоянии еще более невыносимо надоедлива? Эмма громко над этим посмеялась. По звуку это скорее напоминало кашель или же гогот, и Эмма хмурится, ведь ей кажется, что она не совсем понимает значение этой фразы. — Серьезно, тут такая холодина. Впусти меня. Она снова подается вперед, но рука Реджины, протянутая к ее груди, останавливает ее. — Генри наверху. Твои крики и стуки в дверь его, видимо, не разбудили лишь потому, что он спит как убитый — и это к нему перешло от тебя, и в дом ты мой не зайдешь. Едва ли у меня хватит терпения разбираться с тобой трезвой, а уж когда ты пьяная — подавно. Благоразумнее будет бросить тебя здесь, чем иметь дело. И она снова подталкивает ее, но на этот раз Эмма c силой падает на спину. — Убирайся с моего крыльца. А затем она разворачивается, и Эмме остается лишь глазеть на эти проклятые цифры. Она еще не до конца научилась контролировать свою магию. Все-таки, не уроки магии стояли перед Эммой первостепенной задачей. Да и у Реджины были дела поважнее. Но ей кажется, что телепортация не составит труда. Или «Пуф». Или как там это дерьмо называется? Просто представь, где ты хочешь оказаться, нарисуй изображение у себя в мыслях, да? Нет. Заканчивается это тем, что Эмма падает прямо на рабочий стол Реджины. А она за ним наверняка планировала заниматься делами, поэтому Эмма мысленно делает себе замечание. Теперь же ей придется разбираться с разгневанной брюнеткой, внезапно влетевшей в комнату и безумно шипящей на нее. Эмме кажется, что она в придачу неслабо ударилась головой, ведь реальность слово затуманивается, и она видит уже целых две Реджины -- это сбивает ее с толку, поэтому она вжимается в темно-красное дерево, выпучив глаза и крепко сжав руки в кулаки. — Эмма! Ты меня вообще слушаешь? И она конечно же, блять, не слушает, потому что, черт бы побрал этого Иисуса, все жутко вращается перед глазами, и, кажется, ее сейчас стошнит. — Реджина, не могла бы ты прекратить так кричать на меня хотя бы на секунду? — она прикладывает ладонь ко лбу, чувствует, что уже на краю, предвещая встречу с королевским паркетом. Но вместо этого чьи-то теплые руки обхватывают ее за талию, и она слышит обеспокоенный шепот в ухо: — Эмма, сколько же ты сегодня выпила? Блять, она и представить себе не может. Она сбилась со счета после десятой бутылки. — Не знаю, — едва разборчиво промямлила она. Она сидит на диване, а Реджина наклонилась над ней. Ее определенно сейчас стошнит. — Рʼджина, меня сейчас… — это происходит как в одно мгновение: фиолетовый дымок, напротив нее уже ведерко, и она уверена, что в нем сейчас окажется все, что она когда-либо проглатывала еще с детства. Когда она просыпается, ее голова раскалывается, а во рту чувствуются частички чего-то круглого и отвратительного на вкус. Она уже не на диване и не в джинсах и кожанке. На ней чертовски мягкая голубая шелковая пижама, которая пахнет дождем, ванилью и стиральным порошком, и весь ее живот скручивает от волнения, ведь эта пижама Реджины, а она лежит на кровати в гостевой комнате и: «боже мой, она сама на меня все это надела?» Ее мозг не совсем понимает, как принять к сведению то, что Реджина лично раздевала, а затем еще и дала поносить ее собственную одежду. По собственной инициативе. У нее уходит довольно много времени лишь на то, чтобы тупо присесть, встать, а затем доковылять до двери в ванную. А видит она лестницу. Ну правда, откуда здесь так много света? Разве Злые Королевы в отставке не должны жить в подземельях, в кромешной тьме? Ну или, по крайней мере, иметь светонепроницаемые шторки. — Меня как будто автобус переехал, — Эмма падает в ее объятия. Она слышит скрежет посуды, приподнимает голову и стонет при виде омлета с беконом и чашки горячего кофе. — Господи, по-моему, я тебя люблю. По правде говоря, она совсем не так планировала провести этот разговор. Она вообще ничего не планировала. С прошлой ночи. До этого она хотела доковылять до особняка Реджины и с надутыми губами, жалуясь и ноя, поведать ей о своих недавно осознанных чувствах, а затем напиться до бессознательного состояния. И забыть обо всех этих чувствах. Желательно навсегда. Она бы ни с чем не спутала любовь к другой матери ее сына даже при том, что вышеупомянутая уже влюблена в другого мужчину. В того, кого она должна была помочь ей найти. «Я дала тебе обещание, которое я собираюсь сдержать» Как только слова слетают с ее губ, Эмма замирает, а Реджина приподнимает брови и довольно улыбается, и только потом продолжает мыть сковороду, которую недавно использовала. Эмма опирается на локоть и протирает глаза, благодаря Бога за то, что Реджина прекрасно знает, как Эмма любит поесть, почитать комиксы на пару с Генри и говорить смешные вещи. Смешные и совершенно нелепые. Даже если она не то имела в виду. Хотя на самом деле именно это. Она проглотила где-то два кусочка бекона, как вдруг вспомнила, что в этом мире они не одни, и не все так просто. — Где Генри? Реджина тут же развернулась, взглянула на нее и снова приступила к чистке сковороды. Сегодня на ней малиновая блузка и черные брюки. Волосы идеально прибраны, а их концы завивались к плечам. Она в чулках, но ступни по-прежнему босые. — В рабочие дни наш сын посещает школу, Эмма. Эмма морщится и щурится, пытаясь рассмотреть зеленые цифры на микроволновке. Одиннадцать часов и тринадцать минут. Ну что ж, «славно». — Он знает, что я ночевала здесь? Реджина скользит одной рукой по другой и делает шаг в сторону, и Эмма совсем не понимает, что это должно значить. - Да, знает. Я сказала ему, что ты пришла работать над Операцией «Мангуст», и вышло так, что мы задержались, поэтому я предложила тебе остаться. Эмма подозрительно приподнимает голову, ведь все, сказанное Реджиной — откровенная ложь, а она никогда бы не соврала Генри, чтобы прикрыть ее, Эмму, в том, что она допилась. Ведь так? — Ты солгала ему из-за меня? — она не хотела, чтобы это прозвучало как вопрос, но, постойте-ка, а разве она когда-нибудь говорила что-то, что советовал ей мозг? Их взгляды снова встречаются, и она снова чувствует это идиотское ощущение внизу живота, ведь Реджина смотрит на нее так, словно видит впервые. Иначе говоря, прожигает взглядом. Словно знает что-то, о чем она понятия не имеет. — Ему не следовало это знать, — это единственное, что она произнесла, а сердце Эммы уже вылетает из грудной клетки, руки горят, и она ничего не может поделать с очень глупым желанием обнять Реджину, но, да, она и правда не может так поступить, потому что, хей, они не в тех отношениях. Они, возможно, и друзья, но явно не из тех, кто сжимает друг друга в объятиях. Эмме интересно, станут ли они хоть когда-то такими. И одна эта мысль заставляет сердце биться чаще, ведь ей кажется, что в объятиях Реджины она будет чувствовать себя как дома. А еще она знает, что от нее приятно пахнет. Она смотрит вниз — на ее, Реджины, пижаму. — Как я в этом оказалась? И она представляет, как румянец окрашивает щеки Реджины. Хотя тут представлять и нечего — все и так заметно. Реджина вытирает руки о полотенце рядом с раковиной и складывает его. — Твоя одежда провоняла выпивкой. Я постирала ее, — и она смотрит на Эмму, а румянец заменила дерзкая улыбка. — Но я их не сушила. Вряд ли после этого они пришли бы тебе впору. Ты всегда покупаешь себе джинсы на два размера меньше? Эмма пожимает плечами и цепляет вилкой кусочек бекона. По вкусу совпадает с кленовым сиропом, и Эмма мысленно благодарит Бога за то, что Реджина готовит не хуже него. — Никто раньше не жаловался. И краска снова залила ее щеки, вот только на этот раз Реджине нечем увлечь свои руки, поэтому она откашливается, делает несколько шагов в сторону и хватает чашку кофе. — Ты так и не ответила на мой вопрос. Реджина закатывает глаза. — Если тебя это так беспокоит, то нет, лично я тебя не раздевала. Я воспользовалась магией. Я точно не знала, в чем ты обычно спишь, ведь я никогда не видела тебя в пижаме, поэтому предоставила свою. Кофе не помог Реджине успокоиться: она нервничает, все ее слова звучат как-то неуверенно, а ведь она не из таких людей. Обычно она не беспокоится и не стесняется, но это происходит сейчас. Эмма считает это жутко милым, и ей снова хочется ее обнять. Поцеловать.

«Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумно сексуальная, когда злишься?»

Боже. Она и правда так сказала? Ей хочется верить, что это лишь сон, и прошлой ночью именно так она и сказала это нереальной Реджине, лишь ее образу. Она мало что запомнила со вчерашнего вечера, разве что определенно призналась Реджине в том, что она очень привлекательна, когда бесится. О да, Эмме хотелось сказать это в первый же день их встречи, поэтому она рада, что теперь Реджина знает это. А еще она надеется, что она ей это не припомнит. Эмма кивает, пережевывает кусочек омлета и вся трепещет от волнения, чувствуя невероятную смесь различных ароматов и запахов. Кто бы мог подумать, что какое-то яйцо может быть так потрясно на вкус? — Реджина, правда. Это чертовски изумительно. Она посмеивается, и этот звук пронизывает каждый миллиметр тела Эммы, вызывая мурашки по коже, а затем Реджина сдирает полотенце и передает ей, передразнивая. — Ну, зная, что твой желудок так же реагирует и на бабушкины гамбургеры, и на жареное, это такой себе комплимент. Эмма доедает омлет и вытирает уголки рта. — Ну, знаешь, мой живот уж точно почувствует разницу между едой откровенно посредственного качества и пищей богов, приготовленной самими Богами. Или Богиней. Бровь Реджины подскочила вверх. — Пища богов? Эмма делает жадный глоток кофе и вольно машет рукой из стороны в сторону. — Да, что-то вроде этого. На прошлой неделе Генри подарил мне словарь. Пробормотал мне что-то о расширении словарного запаса, потому что «серьезно, Эмма, твои реплики в ответ на колкости мамы очень слабы». Уголки губ Реджины приподнимаются в гордой ухмылке, и она наклоняет голову. — И он прав. На прошлой неделе ты обозвала меня тупоголовой. Эмма краснеет. — Мы играли в скрэббл!* — То есть, тебе пришло в голову составить именно слово «тупоголовый» из данных букв? — протяжно произносит Реджина, получая удовольствие от смущения Эммы. Эмма направляет свой сердитый взгляд на кофе. — Неважно. Я все равно выиграла. Реджина мямлит что-то в чашку и легко улыбается, и Эмме так хочется иметь при себе тот словарик в этот момент, чтобы подобрать подходящее слово, ведь это так мило, и ей бы хотелось знать, какими словами это можно описать. А затем Реджина решает заговорить и испортить тем самым этот чертовски чудесный момент. — А разве тебе не следует отзвониться пирату? Он точно беспокоится, где ты. — Теперь он к этому не имеет никакого отношения. Реджина озадаченно смотрит на нее. Эмма вздыхает. А вот и причина напиться под номером два. Она фактически положила конец отношениям с единственным человеком, который действительно любил ее сильнее, чем она его. С тем, кто, может, и не сделал бы ее счастливейшей, или хотя бы просто по-настоящему счастливой, но точно боготворил бы ее. Заботился и лелеял. Это приятно. Но недостаточно. — Я бросила его. Вчера ночью. Понимание отразилось на лице Реджины, и хриплое «ох» случайно сорвалось с ее губ. Она откашливается. — То есть, поэтому ты… — Ага, — и она не лукавит, это действительно одна из причин. Просто не самая главная. — Ладно, — и Реджина снова кажется стесненной, но также облегченной. Или просто чуть меньше напряжена, по крайней мере, не стремится выпрямить свои плечи, и ручку от чашки она держит не так крепко. Эмма и Реджина не то что бы друзья, но что-то близкое к этому. Они обычно не говорят на такие темы. Эмма раскрывает рот прежде, чем успевает об этом подумать. — Это была бомба замедленного действия. Реджина замирает и смотрит на Эмму со всей теплотой карих глаз. Эмма пожимает плечами и закатывает рукав пижамной рубахи. Реджины. — Было понятно, что рано или поздно это произойдет. И вот этой рукой я лишь сэкономила нам время. Она чувствует, как теплая рука Реджины накрывает ее и обратно расправляет рукав. Эмма же в страхе долгое время не может оторвать от нее взгляда, а когда поднимает… Видит улыбающуюся Реджину. Ее рука такая мягкая и нежная, и этот жест кажется таким любящим, и его проявление Эмма видела ранее только по отношению к Генри. Сердце ее скачет, живот скрутило, и она сглатывает. — Ты заслуживаешь кого-нибудь более достойного, чем он, Эмма. А рука Реджины все еще на ее, но сейчас ее большой палец очерчивает крохотные круги на костяшках ее пальцев. И Эмма понятия не имеет, что заставило ее сказать это, но что-то внутри нее дернулось от злости на слова Реджины, и это слетело с ее губ, прежде чем она успела остановиться. — Имеешь в виду, кого-то вроде Робина? Реджина тут же отшатнулась назад, как от пощечины, и этот взгляд, полный боли, смешанной с предательством, пробуждает в Эмме желание крепко приложить себя кирпичом по голове. Реджина убирает свою руку, и Эмма чуть подается вперед, ведь, блять, она совсем не это хотела сказать. — Твои вещи должны были высохнуть. Думаю, тебе пора. Реджина не приказывает ей. Она даже не зовет ее Мисс Свон. И это пугает ее, ведь когда она ее так называет, Эмма определенно знает, что она злится. Эмма может справиться с озлобленной Реджиной. Это. Это все она — такое нежное, раненное и уязвимое создание сейчас стоит прямо перед ней? Это ужасает. Эмма тут же несется к ней и легко обхватывает ее запястье. — Подожди, Реджина, постой. Черт. Прости. Я — я не то имела в виду, я… — А по-моему, именно это, — отрезает Реджина. Реджина бросает на нее злобный, бурный взгляд, отражающий весь вихрь ее эмоций. — Ты бы не сказала так, если бы считала иначе, поэтому не извиняйся попусту, Эмма. Она крепко сжимает челюсти. Реджина все еще не высвободила свою руку. — Ладно, — с непосильным трудом выдает она, — но я по-прежнему жалею о сказанном. Это прозвучало бесчувственно. Эмма сжимает ее запястье. — Реджина, прости меня, — шепчет она и видит, как тяжело сглатывает Реджина, как ее взгляд бесцельно уставлен куда-то вдаль и мечется с одной цели на другую, а затем кивает так, едва заметно, и высвобождает руку. — Твои вещи висят в прачечной, — ее голос такой мягкий, нежный, ласковый… А затем она уходит. И Эмма не чувствует ничего — разве что пустоту внутри. Больно. И она пытается найти ту прачечную, ведь раньше и понятия не имела, что у Реджины есть и она. Она застегивает пуговицу на джинсах, рубашка Реджины все еще на ней, но расслаблено висит на теле, ведь почти все пуговицы расстегнуты, как вдруг слышит грубый голос позади. — Расскажи мне правду. Эмма разворачивается и видит Реджину в проходе. Ее глаза блестят от еще не пролитых слез, и она выглядит так, словно знает. Знает точно, почему Эмма напилась до отключки тем вечером. Знает, из-за чего она порвала с Крюком. Знает, почему она так сказала несколькими минутами ранее. Эмма сглатывает, ее руки все еще на застежке джинс, и они дрожат. Эмма замечает, как взгляд Реджины скользит чуть ниже, а затем вновь встречается с ее глазами. Эмме кажется, Реджина знает. Всегда знала. Эмма боится, что Реджина может потерять сознание, если продолжит дышать в том же ритме, если не расправит кулаки. Эмма делает рваный вдох. — Он не ты. И возможно, Реджина просила не этого. Эмме кажется, что она ждала слов о той причине, о самой важной, и она все крутилась в мыслях Эммы. Именно это привело Эмму к порогу Реджины той ночью. Это все вертится в ее голове и не отпускает. Он не она. Он не ты. Она видит, как Реджина резко вдыхает и с трудом ловит воздух. Видит, как слезы беззвучно струятся по ее щекам. Видит, как она крепко сжимает руки в кулаки и напрягает челюсти. Видит, как глаза шоколадного оттенка пронизывают ее насквозь таким взглядом, который она не в силах расшифровать. Она пытается. Правда. И она практически поняла, что он означает, но Реджина совершает одно лишь легкое движение рукой — Эмма уже полностью одета. И она останавливается. Не разворачивается. Эмма понятия не имеет, собирается ли Реджина сказать хоть что-нибудь, но легкий шепот вдруг прерывает тишину: — Не влюбляйся в меня, Эмма. И Эмма инстинктивно чувствует это. Оно болит, дрожит, горит и, черт возьми, несется куда-то вверх, и она уже слышит невесомые шаги над ней. А в голове у Эммы одна лишь мысль: это, вероятно, Реджина у себя в спальне. Слишком поздно.