always known

Признаться Реджине в своих чувствах и выслушать немного запоздалый совет о том, что об этом следует умолчать — совершенно обыкновенная ситуация. А еще лучше притвориться, словно ничего такого и не было. Весь следующий месяц Реджина намеренно избегает Эмму, и это начинает выводить ее из себя. Серьезно что ли? Нельзя поступать, как она: выслушать такое признание и сделать вид, что его не было. Ну, Эмма считает это немыслимым. И не может, правда не может думать иначе. Ей начинает казаться, что Реджине очень легко избегать ее, поскольку все свое свободное время она проводит с лесником. Буквально через неделю после той ночи появляются эти три ведьмы (действительно, те самые: Урсула, Круэлла Де Виль и Малефисент, хотя последнюю она вроде как превратила в пепел, проткнув клинком ее огромное драконье пузо) и насылают проклятье с помощью Румпеля, ведь, само собой, он в это вовлечен, и у них с Реджиной (впервые после того случая они были рядом) не остается иного выбора, кроме как вмешаться и положить этому конец. В результате, черта, вместе с этим надоедливым барьером, исчезает. И все это происходит на следующий же день после внезапного возвращения Робина, Мэрион и Роланда (да, про старшего лесника лучше промолчать, но малой чертовски очарователен, ведь попробуй еще найди такие ямочки на щеках). И Мэрион ведет себя так, словно она совершенно не против того, что Робин и Реджина снова вместе, а это просто пиздец какой-то. И Эмма еще помогает ей и этому придурку найти жилье в Сторибруке. Пусть ей и хочется высказать пару словечек в ее адрес, она понимает, что им нужно где-то ночевать. Она не так сильно злится, но Реджина, несомненно, замолвила за них словечко, и да, она соврала: на самом деле, она просто в бешенстве. Не на Мэрион. Не на Роланда. Даже не на Робина. Ладно, совсем чуть-чуть и на него. Реджина, Робин, Роланд — тройное «р». Как очаровательно. Эмма мысленно одергивает себя. Эй, мозг, какого хрена? Планировалось, что они, как обычно, пообедают вместе в воскресенье. Генри настоял на этой еженедельной традиции после той ночи, когда Эмма вместе с Реджиной подключились к операции «Мангуст». Он их сын: они не могли просто так отказать ему в совместном времяпровождении с двумя его мамами. Совместное. Втроем. Так по-семейному. Реджина, Эмма и Генри. И это тоже звучит чертовски мило. Просто потому, что это не ебанная аллитерация*. — Ты в порядке, мам? Эмма приподнимает голову, и ее взгляд встречается со смешной самодовольной улыбкой Генри, которая выглядит в точности как у Реджины. Может, она думала вслух? — Ты так измяла свою картошку, — он кивнул головой в сторону стоящей напротив Эммы тарелки, делая глоток шоколадного молочного коктейля. Она и правда размяла ее до такого состояния, что та стала напоминать кашицеобразную рвоту. Эмма морщится и отодвигает тарелку в сторону. — Я в порядке, малыш. Просто наелась. Он склоняет голову и смотрит на нее с нескрываемым любопытством. Иногда она забывает, что ему уже почти пятнадцать, а в свои десять он был развит не по годам, и, бог знает, насколько он поумнел за эти годы. Так, Эмма вскакивает со своего места, пробормотав «уборная» и «скоро вернусь» напоследок, и мысленно проклинает себя. Она ведь совсем не пыталась так очевидно убежать от ответа. Эмма едва ли не вламывается в дверь уборной и хватается за край раковины. Реджина опаздывает. А разве может быть иначе? Она всегда задерживается, и Эмма понятия не имеет, почему: то ли это оттого, что она королева, или же просто потому, что она Реджина. С той самой ночи они ни разу вместе не обедали, и Генри начал что-то подозревать: обвинил Эмму в том, что она чем-то расстроила Реджину. Она оправдалась на словах, что ничего ей не сделала, но ее это немного задело, ведь, в конце концов, именно Реджина не хочет с ней разговаривать и всячески ее избегает. Тем не менее, после пылкого телефонного разговора Реджина все же уступает, и вот они здесь. Ну, Эмма и Генри. Эмма плещет ледяной водой в лицо, смотрит на собственное отражение, глубоко вдыхает и выходит из уборной. И видит Робина и Реджину около противоположной стены, скрывшихся за небольшой нишей в стороне. Они вцепились друг в друга, страстно целуясь и стоная. Его руки на ее заднице, и Эмма чувствует комок, подкатывающийся к горлу из-за гнева, и пытается проскользнуть мимо них незамеченной. Она и правда, блять, пытается, но слышит удивленный вздох Робина, который слегка приглушается ртом Реджины. Эмме хочется верить, что она сможет стереть из памяти этот звук навсегда, и она разворачивается, как только взгляд Реджины обращается в ее сторону. Эмма видит, как расширяются ее глаза. Видит, как она отскакивает от Робина в одном резком, торопливом движении. Видит, как она поднимает руку и стирает с уголков губ размазавшуюся помаду и слюну лесника. Видит, как она одергивает платье и поправляет прическу. Видит, как ее извиняющиеся, мягкие карие глаза умоляют, просят прощения и понимания. И Эмма не может его дать. Не в ближайшее время: уж точно не через пару секунд после того, как она застукала ее с Робином в соревновании «как просунуть язык глубже в горло Реджины». Эмме кажется, что ничто не способно стереть это зрелище из ее памяти. — Эмма… — Генри ждал, — сообщает Эмма и возвращается на свое место, делая вид, что ничего не было, и это не она только что застукала женщину, которую любит, с другим мужчиной. Она понимает, что нехорошо выходит, когда Генри опять-таки приподнимает голову и чуть изгибает бровь. Она натянуто улыбается в ответ и качает головой, намекая, что ему лучше не спрашивать, в чем дело. И затем она видит, как вслед за Робином хлопает дверь, и в этот же момент Реджина спешит к ним: она запыхалась, кажется измотанной и встревоженной. Эмма никогда раньше не видела ее в таком виде, и она не совсем уверена, что ей это нравится. И в своей неуверенности она уверена на все сто процентов, потому что отчетливо помнит, что именно этому послужило. Она скользит в сторону Генри, обнимает его и целует в лоб. — Прости, что опоздала, дорогой. Генри прижимается к ней и слегка пожимает плечами, сияя. Сердце Эммы тает: нет ничего ценнее, чем любовь Генри к матери. Нет ничего прекраснее того, как Реджина искренне отвечает на это чувство. Огорчение отправляется на второй план. — Я в порядке, мам. Хотя мы с Эммой уже поели, — он глупо улыбается. Реджина издает смешок, и, прежде чем провести рукой по волосам Генри, мерцание ее глаз встречается с взглядом Эммы на мгновение. — Ничего страшного, милый, я не голодна. Я просто рада быть рядом с тобой. Генри снова сияет и склоняет голову, делая очередной глоток быстро заканчивающегося коктейля, и Реджина обращает свое внимание на Эмму. И Эмма словно застывает, потому что, черт, она понятия не имеет, с чего начать разговор. Реджина тоже испытывает неловкость от этой ситуации и застенчиво улыбается. Застенчиво. Прямо сейчас Реджина смущается. Эмме неловко, когда рядом с ней Реджина, такая прекрасная. Нежная. Счастливая. И она еще пытается сердиться на нее, черт побери. — Как дела? Серьезно? И она по крайней мере из вежливости кажется смущенной. — Неплохо. А у тебя? Реджина вновь улыбается, ее щеки окрашиваются в ярко-розовый и, кивая, она произносит едва слышимое «отлично». А что-то подозревающий взгляд сузившихся глаз Генри мечется с одной женщины на другую, но Реджина интересуется, как прошел его день в школе, и он начинает болтать о том, как сильно ему нравится книжка, которую они читают на уроке литературы — так и пролетает оставшееся время. Генри весело, и Реджина смеется вместе с ним, иногда украдкой поглядывая на Эмму, а она делает вид, что не замечает. Когда они выходят из закусочной, Генри пробегает мимо них (говорит о чем-то вроде занятий в доме друга, живущего в одном квартале от кафе), машет рукой на прощание, произнося «буду поздно», и оглядывается по обе стороны, прежде чем перейти дорогу. Эмме кажется, что он всего-навсего показушничает, ведь Реджина смотрит на него как ястреб. — Но не позднее того, как стемнеет, Генри! — кричит она ему вслед, и он отмахивается в знак понимания и скрывается за углом. Эмма поворачивает голову в сторону своей машины, бросая через плечо «увидимся позже», но резко вдыхает, как теплая рука хватает ее за запястье. — Эмма, стой. — Что? — это звучит немного резче, чем должно. Она не смотрит на Реджину. И слышит вздох. Реджина отпускает ее. — Ты и правда собираешься вести себя как ребенок? У меня есть один четырнадцатилетний, другой мне не нужен, Эмма. И это заставляет Эмму взглянуть ей в глаза. — Правда? — язвительно фыркает она. — Ну, да, Реджина, это я — ребенок. Потому что избегать меня месяц и не знать, как справиться с собственными чувствами — это так по-взрослому. Реджина дергается назад. — Это я-то не могу справиться со своими чувствами? А разве это не ты хандришь как побитый щенок, потому что я снова с Робином? Эмма чувствует покалывание по всей коже, ее бросает в жар — все тело словно в огне, и внизу живота скручивает. Она ступает вперед, сверкая взглядом, и тычет пальцем в грудь Реджины. — Чтоб тебя трахнули, Реджина Миллс, чтоб тебя… Она разворачивается, пересекает улицу и распахивает дверцу своего жука. — Тебе на это смелости не хватит! — и она все ворочается на месте. Реджина по-прежнему на другой стороне улицы, а в ее глазах — вызов. И Эмма готова принять его. Уже через десять секунд она стоит почти вплотную к Реджине, и Эмма видит, как ее глаза смотрят на ее губы, но затем Реджина отстраняется назад. И вот она в состоянии дежавю: пила, та яблоня, ее абсолютное безразличие к личному пространству Реджины — все это мерцает в ее памяти. — А я тебе для этого и не понадоблюсь. Иначе зачем тебе Робин? Ты опоздала на сорок пять минут из-за этого, — она выплевывает последнее слово и морщится в отвращении. Ведь она видела это и чертовски ревнует. — Вам, ребята, должно быть очень удобно. Но не пойму, почему он живет в гостинице «У бабушки»? Разве не проще въехать к тебе? — откровенно спрашивает Эмма. — Это не твое дело, — грубо отзывается Реджина, и Эмму это сильно задевает за живое. — Ты права, не мое, — признает Эмма. — Но, может, тогда перестанешь выставлять все это напоказ прямо перед нашим сыном? Видеть, как какой-то мужчина проталкивает свой язык глубже в горло его матери, не… — Ты не посмеешь впутать в это Генри, — рычит Реджина. И Эмма чувствует лицом ее дыхание. Пахнет необычно, корицей и мятой, и Эмме так хочется забыть, что меньше часа назад они обменивались слюной. — Это касается лишь тебя и меня, и мы обе знаем, что Генри ничего не видел. Ты глупо себя ведешь, Эмма. — А тебе это нравится. — Ты упустила свой шанс. Четыре года было в твоем распоряжении, Эмма, и сейчас, когда я встретила человека, уготованного мне судьбой, когда мне кажется, что мой счастливый конец близок, ты решаешь, что любишь меня? Эмма забывает, как дышать. Она никогда в жизни не произносила этих слов.

«Тебе на это смелости не хватит!»

— Я предупреждала тебя, Эмма. Просила не влюбляться в меня. Ведь я не уйду от него. Не уйду ради тебя. — Потому что тебе страшно. И Реджина качает головой, а ее улыбка со слезами на глазах делает ее страдальчески красивой, и сердце Эммы бешено бьётся в груди. — Нет, Эмма, — шепчет она с таким сожалением, что оно пронизывает каждую клетку Эмму. — Страшно тебе. И теперь Эмма качает головой, нахмурив брови. — Нет. Я… — но слова Реджины эхом проносятся в ее мыслях, заполняя их без остатка, и Эмма не знает, что делать. Не знает, как отреагировать. Ей ведь не было страшно, так ведь? Нет. Не было. Страшно только Реджине. — Нет… Я порвала с Крюком ради тебя. Реджина издает грустный смешок. — Мы обе знаем, что ты это сделала не из-за меня. И какого черта она может знать об этом? Она и понятия не имеет, что чувствует Эмма, она не понимает ничего… Но знает все. И она права. Эмма морщит брови и наклоняет голову то вперед, то назад, так, что ее кудряшки резвятся. Она ошибается. — Нет, я… я оттолкнула кое-кого ради тебя, положила конец отношениям ради тебя! — кричит Эмма, потому что ей кажется, что Реджина не понимает ее. Да она сама в этом не уверена. У Реджины всегда отлично получалось заставлять Эмму чувствовать разные эмоции — в один момент путать, мешать, а в другой — и портить все. И это чертовски удручает. — Я тебя не просила! — крича, отвечает она хрипящим, напряженным голосом. В ее глазах блестят непролитые слезы, и Эмму поражает то, какими знакомыми они кажутся.

«Скажи мне правду».

И Эмма резко вдыхает — это звучит авантюрно. Как и признание. — А что, если я тебя попрошу? — Эмма, не надо. Она шагает вперед и хватается за отвороты ее черного пальто, чувствует, как приподнимается ее грудь при резком вдохе. — Эмма, — дрожаще, бессильно, едва громче шепота. Как предостережение. А Эмму они никогда не останавливали. — А если бы я тебя попросила? — повторяет она тихим голосом, изучая глазами, умоляя. Реджина закрывает глаза, сжимает губы, и локоны ее волос спадают ей прямо на лицо, словно она с трудом сдерживает слезы. — Я не брошу его, Эмма. Я не могу. Я люблю его. Эмме кажется, что по сравнению с этим не такую уж и сильную боль доставляли бы колени, разодранные заточенным ножом, и раны от них, политые кислотой. Эмма крепко хватается за ткань. Она чувствует, как ее сердце разрывается, трещит по швам. Пиздец как неприятно вдруг осознать, что ты не так хорошо понимаешь человека, которого, ты думал, что хорошо знал. Ей казалось, что Реджина чувствует то же самое. Ей казалось, что она чувствовала ее. Их связь. Думала, что их чувства взаимны. И Эмма решает, что все ее мысли — главная причина, из-за которой она угодила в эту ужасную ситуацию. Поэтому она перестает. Прекращает думать. — Я люблю тебя. Она произносит это, глядя на свои ладони, и не поднимает взгляд ввысь. Не хочет. Просто не в силах. И она бросается вперед, обнимает Реджину, положив одну руку ей на плечо, а другую — на затылок. Она ощущает ухом вздох Реджины. Чувствует дрожь ее тела. Мурашки по коже. Реджина напрягается, стоит неподвижно, но Эмма не отпускает ее. Она зарывается носом в ее волосы и вдыхает. Ее волосы пахнут чем-то дорогим, вроде кокосов. Вслед за этим Эмма чувствует нерешительные движения рук на ее спине, одна из них приподнимается и путается в ее волосах. Эмма вздрагивает. Реджина хватается за ее спину. — Я никогда не сдамся. Реджина тяжко выдыхает. Эмма чувствует, как она проталкивается носом к ее волосам, ощущает произнесенный шепотом ответ на своей шее. — Я знаю. И звучит так, словно Реджине это нравится. Как будто она только этого и хочет.

«Я не брошу его ради тебя».

Ей нужно уйти. Она немного поворачивается и затем отталкивается. На такое расстояние, что возможно просто поцеловать ее, почувствовать теплоту ее губ. Она не решается. Слышит, как Реджина с дрожью выдыхает. И в следующий момент она, будучи уже не в ее объятиях, разворачивается. Ее сердце словно обмануто — в обиде давит на грудную клетку. Проезжая мимо в жуке, она оборачивается на Реджину, по-прежнему стоящую на тротуаре. И она не плачет. И не думает. Ну, разве что совсем чуть-чуть. О том, что она всегда знала, что Реджина умеет обниматься.