Женщина в красном

Он не умел. Знал, что не умеет, но решил сделать это сам. А кто умел? Раньше эльдар не умели хоронить близких… Он уже видел отвратительные кучи трупов после битвы, когда нельзя уже никого было ни найти, ни опознать, полусожжённые скелеты с остатками плоти, обрубки рук, тела без ног, с выдранными наружу рёбрами. А ему когда-то казалось таким ужасным, что он лишился кисти на правой руке. Мелочь. Он сам вырыл для них могилы в мёрзлой земле, никого не подпуская к их телам; он слышал издалека крики, брань, ругань, кажется, ещё какие-то слабые, испуганные детские голоса, но он не мог остановиться; не мог отдать братьев в чужие руки. Он поправил тяжёлую светлую прядь волос Тьелко; в последний раз посмотрел в серые, отцовские глаза Атаринкэ и закрыл их; потом накинул на оба тела свой тёплый красный плащ. Пусть будет так. Пусть они останутся здесь. Они завоевали Дориат для себя. А тело Диора, последнего короля Дориата, кажется, сбросили с моста в реку Эсгалдуин. Но где же Маглор? Маэдрос не мог себе даже представить, что чувствует Маглор. Макалаурэ не расставался с Морьо с раннего детства и до их ухода из Амана. После рождения четвёртого сына между родителями впервые наметилось серьёзное охлаждение, и мать на несколько месяцев уехала к своей семье. Маглор по просьбе Феанора взял на себя заботу о малыше. Маэдрос часто удивлялся, как они уживаются: Карантир, раздражительный, резкий, замкнутый - и ровный и мягкий Маглор, который всегда всё прощал своему воспитаннику. Кто-то ему сказал, что Маглор ушёл в глубь Менегрота, в королевский дворец. У лестницы на полу лежало тело королевы Нимлот; у неё было чудовищно располосовано горло ножом, голова была почти отделена от шеи; кто-то сказал Маэдросу, что это сделал Куруфин. Рядом сидела на полу и рыдала, закрыв лицо окровавленными пальчиками, в которых она сжимала маленький, бесполезный нож, девушка-служанка, маленькая, черноволосая, по виду из эдайн; она прикрыла лицо своей госпожи расшитым голубым платочком, но разорванное горло всё равно было видно. Глубокую жалость испытал Маэдрос, глядя на прекрасное, стройное тело королевы, облачённое в простое белое шёлковое платье, на сильные бёдра эллет, родившей троих детей. Он наклонился и коснулся её светлых волос, пропитанных кровью, но уже высохших и ломких. - Где мои братья…? Мой брат? – спросил Маэдрос у девушки. - Он наверху, в покоях Мелиан, - очень тихо ответила она. Маэдрос поднялся наверх. Воздух был затхлым, мутным. Роса застывала на резных стволах каменных деревьев, вверху превращаясь в иней. Фонтан, похожий на застывшую серебряную рощу, молчал; он увидел, что серебряные кружева оленьих рогов и птичьих оперений на нём чернеют и кое-где покрываются белёсой плесенью. Он пошёл дальше; в волосы упало несколько капель сверху с золотых ветвей, с блестящих малахитовых буковых листьев. На золотую веточку рядом взлетела маленькая, живая серая птица. Перышки у неё были тусклые и взъерошенные. Она испуганно посмотрела ему в лицо своими чёрными глазками и пискнула, словно спрашивая: да кто же это, как же так? Маэдрос понимал, что этот тяжёлый воздух, эта плесень, ржавчина появились не сегодня, когда последние защитники Дориата были убиты; Дориат умер, когда его покинула Мелиан. Ещё издалека он услышал сдавленные рыдания Маглора, и это было страшнее всего: Маглор почти никогда не терял самообладания – обычно это он всех успокаивал. Маэдрос прошёл дальше по галерее и оказался у серебряной двери спальни Мелиан (а нужно ли ей, майа, было именно спать? – невольно задумался Маэдрос). Огромный покой служил Мелиан гардеробом и гостиной; приоткрытая дверь вела в спальню. В этой, первой комнате, постели не было; посредине стоял стол на тонких золотых литых ножках, увитых серебряными лозами и гранатовыми кистями винограда. Все шкафы были открыты; пол, стулья, подоконник были покрыты морем серебряных и золотых кружев, усыпанных камнями и жемчугом одежд из драгоценных тканей; среди них стояли открытые ларцы с драгоценностями. Наверное, это была одна из немногих комнат Менегрота, где были окна, - большие, сводчатые, забранные разноцветными витражными стёклами – красными, синими, оранжевыми; они были наполовину разбиты, и искаженные грани осколков тускло переливались в свете зимнего неба. Маэдрос внезапно понял: именно здесь, в спальне Мелиан, хранилась эта проклятая дрянь, как он уже давно про себя называл Сильмариллы: именно здесь, а не в сокровищнице глубоко под землёй лежало ожерелье Тингола, куда был вставлен Сильмарилл. Братья погибли у врат сокровищницы напрасно; наверное, Курво, самый умный, всё-таки догадался в последний момент и побежал наверх. Понял он сейчас и другое: такая небольшая с виду рана на шее, перерезавшая артерию и прервавшая жизнь брата, была нанесена ножом маленькой человеческой девушки, которая слишком поздно бросилась в порыве безнадёжного отчаяния на помощь своей королеве. С тяжёлым сердцем Маэдрос решил, что если её не будет у лестницы, когда он вернётся, он не станет её разыскивать. - Вот! Вот… - послышался голос Маглора. – Вот это… да, вот это… как раз это… - И Маглор появился откуда-то из-за дверцы шкафа.

***

То, что он увидел, было настолько невероятно, безумно, нелепо, что он расхохотался. Он истерически смеялся, смеялся так, что ему стало больно; он опустился на пол. С ним случилось что-то вроде истерики; он беспомощно смотрел на плакавшего Маглора; и Маглор видел в его слезящихся глазах боль и отчаяние. Позже, в последние мгновения своей жизни, Маэдрос подумал, что если бы не было этого момента, когда они смотрели друг на друга там, в спальне Мелиан, Маглор всё же не пошёл бы с ним за Сильмариллами; в этот момент между ними сломались последние барьеры, которые только могут быть между двумя разумными существами. Карантир лежал на столе, совершенно обнажённый, длинные чёрные волосы были распущены и спускались до пола; из небольшой раны, тоже на шее, наверное, вытекло много крови, и его лицо было бледным до белизны и чистым; сильное, стройное тело – – тело женщины. Маглор подошёл и прикрыл его рубашкой; целая стопка таких белоснежных, расшитых жемчугом рубашек лежала рядом на стуле. - Не смотри, - сказал он дрогнувшим голосом. - Что… - выговорил Майтимо, - что… что с ним случилось? - Что случилось? Что случилось? Он таким родился, ты не заметил? Тебе негде было увидеть? Ну он же не Фингон, чтобы ходить с ним в баню… - Не смей! – взвыл Майтимо; он вскочил, но тут же застыл, поняв, что если набросится на Маглора, то тело Морьо окажется на полу; он не мог так оскорбить погибшего брата. - Прости, - тут же осёкся Маглор. – Прости, пожалуйста, ты же видишь, я не в себе. Я не должен был так… - Почему, Кано? Почему?! - Потому что нашему отцу, Майтимо, нужен был очередной Финвэ. Потому что тогда родилась Аредэль, тоже четвёртый ребёнок дяди Ноло. Родилась на несколько месяцев раньше, чем Морьо. А он считал, что его род должны продолжать только сыновья, которых он назовёт именем любимого отца. Он сводил этими разговорами мать с ума во время её беременности. После родов она была даже не в силах посмотреть на дитя; отец уверил её, что это сын. А потом она уехала, и ребёнка отдали воспитывать мне. И я должен был воспитывать её так, чтобы он… она приучилась с раннего детства скрывать, кто она такая. Всё время одна; всё время одна; ни одного настоящего друга, никого… никого, кроме меня. Потом у неё начались… ну, женские дела… когда идёт кровь. Маэдрос не сразу понял, о чём говорит брат. Про такие вещи он знал только из трактатов о медицине и природе, да и то обычно стеснялся пристально вчитываться в разделы, посвящённые женскому телу. - Это тоже нужно было скрывать… отец узнал у кого-то, не знаю, у кого, что нужно принимать… травы, чтобы этого не было… Но ему всегда было так плохо. Крови не было, но в эти дни он становился просто невозможен – ну ты и сам знаешь; видимо, кровь приливала к голове, я так думаю. Когда отца не стало, я начал его… её уговаривать перестать это принимать, но он отказывался. Он не мог, конечно, начать жить, как женщина, но… хотя почему, кого это смутило бы? – ведь ни отца, ни деда уже не было в живых… Надо было сказать о ней сейчас хотя бы ему… Келегорму (Маглор даже не смог выговорить семейного имени брата); может быть, если бы он знал, он не стал бы заставлять… её. Она же самая добрая на свете, вы её совсем не знали!.. - Ты думаешь, что Тьелко или Курво могли бы пощадить женщину потому, что она женщина? – спросил Майтимо. - Отец ведь знал всё время, - сказал Маглор, ни к кому не обращаясь. Теперь Майтимо увидел, что Маглор облёк тело брата – нет, сестры, - в длинную, вышитую жемчугом белую рубашку. Майтимо знал, что Карантиру уже не холодно, но белый батист казался таким тонким! Затем Маглор развернул то, что искал и нашёл в шкафу – платье цвета крови, парадное королевское платье, - сверкающее, переливающееся невероятными оттенками перламутра и серебра, расшитое гранатами и розовым жемчугом, искрящееся гранями алмазных цветов на груди и рукавах. Алое платье пахло, как белые цветы, не то лилиями, не то ландышами; Маглор расправлял складки, и цветочный запах разливался по комнате, смешиваясь с морозным воздухом снаружи. Теперь Майтимо видел на столе перед собой одну из самых прекрасных нолдорских женщин, с чёрными пушистыми бровями, с длинными тяжёлыми, чёрными, как вороново крыло, локонами, облачённую в алые королевские одежды. Рану на шее Маглор закрыл ожерельем – тяжёлым, с большими кружевными подвесками из жемчуга; наверное, если бы она была жива, ей стало бы тяжело дышать. Но теперь это уже не имело значения. - Морьо… hérincë, моя милая госпожа… Хотя бы сейчас… ты самая прекрасная на свете… самая… - тихо говорил Маглор. - Какая ты красивая, - сказал тихо Майтимо, подойдя к ней и поцеловал один из локонов, укладывая его ей на грудь. Маглор упал на пол у стола, скрутившись клубочком у ног старшего брата, содрогаясь от подавленных рыданий; Майтимо подхватил его на руки, попытался обнять, но он вырвался. - Мне… мне сказали, вы тут, - услышали они голос в дверях. – Дядя Маглор?.. Они оглянулись. Перед ними был юный эльф, по виду – синда, высокий, светловолосый, с бледно-голубыми глазами. - Орофер… - сказал Маглор. - Ты всё-таки решил её переодеть, да? – спросил Орофер дрогнувшим, ломающимся голосом. - Да, дорогой… хотя бы сейчас. Орофер опустился на колени и поцеловал руку Карантира. - Это её сын, - тихо сказал Маглор. Маглор наклонился над нею, шепнул что-то, потом сказал: - Прощай… Маглор продолжал стоять, молча глядя на неё, и Майтимо почувствовал, что если не сделать что-нибудь, он будет стоять так час, день, больше – пока в нём не угаснет жизнь. За разбитыми алыми витражными окнами темнело; летел белый снег; холодный восточный ветер проносил его мимо окна; за мостом через замёрзший Эсгалдуин серел на горизонте лес, скорбный и безжизненный. Орофер взял с каминной полки лампу. Там ещё было ароматное масло; он зажёг её. Хрустальные радужные переливы света залили комнату, рассеявшись по кружевам, тяжёлым красным, зелёным и синим тканям, по жемчужно-серым и белым шелкам, по брошенным среди платьев и рубашек кольцам и браслетам. Розовые отблески словно оживляли на долю мгновения мёртвое лицо… - Макалаурэ… пойдём отсюда… хочешь, я её унесу? Заверну во что-нибудь… Я осторожно… Хочешь, я сделаю это и для неё, хочешь, брат? - Не надо!.. Не надо, - закричал Маглор. – Не трогай её… Она не должна лежать там, снаружи, в земле… в холоде… в грязи… она не заслужила этого … Маглор схватил лампу и с размаху ударил её об пол, рядом с грудой платьев. Сухая, лежавшая годы в шкафу, ткань мгновенно вспыхнула, комната загоралась; ароматы, которыми были пропитаны некоторые из одежд, слились в удушающую волну. Маглор стоял на месте. Наконец, Майтимо пришёл в себя; он обнял брата за талию, потащил к двери; тот кричал что-то, судорожно вырываясь. - Помоги мне! – закричал Майтимо Ороферу. Тот тоже стоял на месте, застыв; когда они вытащили Маглора из комнаты, Майтимо увидел, что полы длинного кафтана Орофера уже начали тлеть. Когда они сбежали по лестнице, у них за спиной бушевал огонь. Менегрот был охвачен пламенем; с криками выбегали из сокровищницы слуги Келегорма и Куруфина, не успевшие поделить драгоценности, толкались, бросались в снег. Маэдрос подозревал, что некоторые из них выбежать не успели, но ему было всё равно. Люди и эльдар с ужасом оглядывались на Маглора, которого Маэдрос и Орофер продолжали держать за руки: они оба боялись, что он может броситься в огонь. Только когда всё стало затянуто чёрным дымом и пеплом и стало слышно, как рушатся внутри со страшным грохотом от жара резные колонны, Маэдрос почувствовал, что напряжение в руке Маглора ослабло. Маглор склонил голову на плечо брата. - Морьо… Морьо… мой… моя… самая великолепная гробница на свете… для тебя…

***

Маглор протянул руку и смахнул снег с его шапки и воротника. - Майтимо, тебя сейчас совсем засыпет, - сказал он. - Спасибо, - ответил Маэдрос. – Ты не знаешь, где сейчас этот… Орофер? - Я сказал ему, чтобы уезжал подальше, куда-нибудь на восток, - ответил Маглор. – У его родных… у семьи, которая его воспитывала, есть там родственники. Ему не нужно больше встречаться с нами. - Понятно… - сказал Маэдрос. – Я… понимаешь… Наверное, ты считаешь меня очень недогадливым или даже думаешь, что я нарочно ничего не замечал… Я действительно не знал. У меня просто всегда было чувство, что с Морьо что-то не так… что-то очень сильно не так… Прости, но у меня сейчас от этого даже какое-то чувство облегчения. Ну, что я теперь уже знаю самое плохое о нём … - Плохое?! – воскликнул Маглор. – Он дёрнулся так, что лошадь под ним сбилась с ходу и затанцевала на месте. Они остановились. – Плохое? Что в этом плохого? Что он прожил чужую жизнь, не смог быть с тем, кого любил, не смог почти никому рассказать о том, кто он? Почему же это – плохое о нём?! Скажи, пожалуйста! - Да, ты прав, Макалаурэ, прости меня, я не должен был так говорить. Это… Как ты думаешь, мы вообще знаем… знали друг о друге самое плохое? - Я думаю, что нет, - ответил Маглор и пришпорил коня. Он погнал коня вперёд, далеко обогнав Майтимо. «Плохое!.. Да ты, пожалуй, самый невинный из нас», - думал Маглор.