Мелодия во мраке. Никакого племени

      Чёрный смотрел с хребта Эред Луин на Запад, на далёкое Море, за которым лежало недоступное светлое Заморье, подводя итоги своей долгой жизни. В сущности, она была завершена. Начиналась новая жизнь, неизвестно что Чёрному готовившая, но, как он считал, лучшая.              Раз Ангбанда больше не было, не было и войн, командиров, приказов и страшных кар - его несбыточная мечта всё-таки осуществилась. Но пока орк не мог отделаться от ощущения, что чего-то недостаёт - не то чтобы важного и хорошего, но слишком привычного. Как если бы вдруг оказалось, что ходит он теперь на руках, а меч держит ногами.              Долго размышлять об этом времени не было. Как ни жаль было проститься с Морем, пришлось, более не медля, спускаться. После победы могли вернуться гномы Синих Гор, а Чёрный для них – такой же недобитый орк, как любой другой. Нужно было уйти в дикие места, туда, где до него никому не будет дела: ни бывшим своим, ни бывшим противникам.              За горами начинались лесистые холмы. Никаких дивных мелодий Чёрный не уловил, но лес ему понравился: густой, могучий, дышащий здоровьем. Словно обсуждая чужака, шепталась листва. Птицы перепархивали с ветки на ветку, начинали краснеть кисти рябины, и воздух, напоённый летом и солнцем, почти пьянил. Чёрный был один, и ему никуда не нужно было возвращаться. Можно было остаться жить прямо здесь или уйти туда, куда желал он сам. Не туда, куда приказывают, не туда, куда гонит страх, ярость или нужда. Пожалуй, именно тогда он осознал, что действительно свободен.              Поднявшись на холм, он попал в иной лес – сосновый, сходный с росшим на Нагорье прежде, чем тот омрачился и стал жутким даже для орков. Втянув смолисто-хвойный дух, Чёрный безошибочно учуял сквозь него далёкий дым костра и запах сородичей. Правда, через этот холм они не проходили: обычных следов, оставляемых орками, не было. Чёрный хотел было повернуть в другую сторону, избежав встречи, но подумалось: может, они больше знают о случившемся в конце войны, помогут объяснить непонятное и разобраться, чего ждать от будущего.              Просто выйти к костру и задавать вопросы было бы глупостью. Прежде всех орков связывала между собой единая власть Твердыни, которой они подчинялись, и единая война с эльфами, которая складывалась из меньших войн и битв. Сейчас, как думал Чёрный, для незнакомых орков он окажется просто чужаком, претендующим на долю добычи и положение в отряде. Нужно было доказать, что отряду он полезен… какому отряду, одёрнул он себя, просто бродячей шайке. Полезен, но не настолько, чтобы его пожелали удержать. Он подстрелил лань, чтобы после небрежно бросить сородичам.              - Жратва, - облизнулся самый тощий. Остальные довольно заурчали. Чёрный ждал, пока начнутся обычные разговоры, чтобы невзначай перевести их на то, что его занимало. Но орки, наскоро опалив на костре мясо, без слов, хоть и шумно, насыщались. Молчали и обглодав кости. Не передавали последних слухов, не пугали друг друга жуткими байками, ни над кем не насмехались, не жаловались, не хвалились, даже не переругивались, а так только, порыкивали друг на друга. Пришлось самому нарушить молчание.              - Что теперь делаете?              - Дрыхнуть будем, - охотно отозвался тощий.              - Да нет, я не о том, - пояснил Чёрный. – Мы уцелели, но Твердыню-то вконец разгромили. Как теперь живёте – не по-старому же?              - Оружия не дают, добычи не дают, врагов жрать не дают.              Чёрный поморщился. Разумеется, без усилий требовалось больше времени на восстановление, и орки могли пока соображать туго. Но этот не соображал вовсе: чуть ли не говорящий зверь.              Он обратился к другому – покрытому глубокими шрамами воину, следившему за костром. Воин вернулся к этому занятию, как только вышвырнул кости.              - Как война кончилась, знаешь? Я только слышал жуткий грохот, да тряслось всё ужас как – подумаешь, не то горы обрушились, не то небо упало. Ну и бежали все, конечно. А что в Твердыне творилось, пока её Море не затопило – никакого понятия. Ты что скажешь?              Воин похлопал глазами, наморщил лоб и наконец изрёк:              - Война, эта, кончилась. Жуткий грохот, и, эта, тряслось. Бежали все. Пока, эта, Море не затопило, - замолчал, ещё напряжённо подумал и прибавил. – Твердыню, эта, вконец разгромили. Мы уцелели.              Чёрный начинал раздражаться.              - Ну и олух! Я что, требовал повторить за мной правильно? Я не командир, а ты не новобранец. Теперь каждый сам себе командир. Я просто хочу узнать, как война кончилась. Теперь понял?              На сей раз его собеседник в самом деле что-то понял, но вовсе не то, чего добивался от него Чёрный.              - Каждый, эта, сам командир. Я сам командир…              Остальные уже спали или тупо пялились в огонь, не пытаясь вставить ни словечка от себя. Пожалуй, в этакой шайке и впрямь вожаком заделается, подумал Чёрный, уходя от костра. Своей головой как будто никогда и не думали… А когда им и думать было, если они из молодых, выросших на Последней Войне - спросил он себя.              С этого времени он чаще всего избегал других орков, так же, как и людей. Правда, к орочьим кострам порой выходил, сам не зная зачем. От попыток толком поговорить всякий раз делалось тошно. Иногда же Чёрный после них впадал в ярость, вымещая её на том, что видел. Случалось, и без того, злобился из-за сущей чепухи - даже из-за дурной погоды. А после сбегал от обезображенной его же руками поляны или ручья - зная, что сбегает от самого себя, как прежде от сородичей. Сравнительно с другими находило на него редко, но он-то думал, эти приступы остались в прошлом вместе с Ангбандом!              Преодолеть их он не мог - создание Тьмы, ничего не поделаешь - но приучился в первый момент, пока как-то владеет собой, устремляться на охоту. На зверя или птицу, в недобрый час оказавшихся вблизи, бросался с мечом, как на врагов, или пускал стрелу за стрелой, потом кромсал на куски, пока не успокаивался. Раз он мог как-то направлять эту злость и жажду разрушения, ныне это не было безумием или тёмным колдовством. Но, быть может, было чем-то худшим. Выходило, они и без нажима извне копятся в нём понемногу, как гной в нарыве, и после прорываются.              В остальном жизнь его текла спокойно и размеренно. Как следует отоспавшись, если не будили кошмары, некоторое время он лежал, прислушиваясь и принюхиваясь – нет ли чужаков или иной угрозы. Выбравшись из укрытия, смотрел, слушал, вникал в вечерний лес. После наступало время добывать пищу. Летом было легче, зимой же поначалу выручали только лук и выстроганное уже в восточных землях копьё. После он выучился устраивать ямы-ловушки с кольями на крупного зверя, ловить рыбу, раскалывая лёд и резко вонзая копьё в открывшуюся воду, отыскивать зимующих лягушек и беличьи припасы. Обходил по большому кругу место, где думал развести костёр – точно ли рядом никого, способного заметить дым? Чёрный предпочитал рвать зубами сырое мясо, чем подвергнуться ненужному риску. В холода без костра было не обойтись, но можно было развести его под холмом или прикрыть стенкой из кольев, для которых Чёрный выбирал самые некрасивые деревья или ветви.              Насытившись, поднимался и брёл через лес, вновь всматриваясь и вслушиваясь - в закаты и рассветы, и кружение звёзд, в снег, дождь и туман, прорастающую траву и прелую листву под ногами, говор ручьёв и комариный писк, осенний перелёт птиц и тявканье лисят, выбравшихся из норы в большой мир. Казалось бы, за два-три года можно было перевидать всё, что бывает в лесу. Да и число пород деревьев, видов зверей, даже число видимых звёзд не было бесконечным. Ему по-прежнему неоткуда было узнать названия. Пришлось сочинять самому: эти цветы - «стрелы сумрака», вон те листья – «лохматики», а яркая вечерняя звезда, которую он впервые заметил в западной части неба – «Западная». Чем больше он узнавал, тем более ощущал неисчерпаемое разнообразие леса, неба, воды – всего большого мира. Дождь отличался от дождя, озерко от озерка, молодая сосёнка от её соседки.              Насладившись созерцанием, Чёрный обдумывал, что нужно сделать сегодня и что завтра. Не пора ли подтянуть тетиву или наточить о камень притупившийся нож? Как безопасней и легче разжиться зимней одеждой - добыть волчью шкуру и выкроить или потихоньку подкрасться к ближайшей стоянке? Закончив с повседневными нуждами и слегка подкрепившись, искал или сооружал укрытие на день. Днём он предпочитал спать, но если укрытие долго не находилось или орк замечал что подозрительное, мог ложиться и в середине дня, и даже к вечеру; тогда и вставал позже и лишь понемногу восстанавливал нарушенный ритм.              Перед сном он перебирал свои сокровища, вспоминая то о Дориате, то о Маэглине, то о песне Менестреля... Иногда прорывалось то, чего он вовсе не желал вспоминать, зато временами обнаруживал ранее незамеченное и неоцененное. Например, как пламенел запад невероятным пожаром первого восхода. Ослеплённый и до смерти перепуганный молодой орк, каким он был в тот день, теперь, когда всё ушло в прошлое, оказался свидетелем чуда из тех, что случаются лишь однажды.              Даже о Последней Войне нашлось что вспомнить: новый, ранее невиданный эльфийский народ. Солнце путалось в волосах эльфов, сияло на новеньких доспехах, клинках и остриях копий, и даже в сгустившемся мраке незримый луч озарял юные лица. Орков страшил этот свет, к тому же силы, бодрости, веры в победу солнечным воинам было не занимать. Всё же поначалу их немало полегло, сколько мог судить Чёрный. Они будто с небес спустились и ещё не знали, что бывает на земле. Один, широким взмахом меча зарубив орка, с изумлением и отвращением взглянул на отрубленную голову и отвернулся. Орки, гонимые Морготом (прошептав запретное имя, Чёрный выяснил, что теперь - может, даже проклясть может, и ничего ему не сделается), застрелили его товарища, стоявшего слева. Эльф вздрогнул всем телом, опустил меч и застыл, широко распахнув без того большие синие глаза. Если б не это, Чёрный не успел бы скрыться от него за спинами других.              Позже солнечные эльфы выучились бить орков не хуже нолдор. Ему, по счастью, не приходилось сражаться ни с теми, ни с другими – видел их, только нося отрядам Твердыни готовые стрелы. К концу войны доспехи солнечных воинов потускнели от копоти, белоснежные плащи покрыла пыль, прорехи и пропалины, и на светлые лица легла чуть заметная тень гнева и горя. Когда глухая ночь или колдовская мгла делала золотистые волосы просто светлыми, а забытье от отравленных ран гасило свет лиц и глаз, в них и солнечного почти не оставалось. Чёрному подумалось, что Государь Нарготронда был чем-то сродни этому народу, хоть и принадлежал к нолдор.              Спал Чёрный где-то до полудня. Выглядывал из укрытия – убедиться, что опасности нет, и увидеть краски дня – и вновь укладывался уже до вечера. Пробудившись, он порой улыбался, особенно после дурных снов, осознавая, что Твердыня и битвы – всего лишь кошмар, а настоящая жизнь совсем другая. Он почти не сталкивался с другими орками, если не хотел. Мог спокойно наблюдать, как растёт и распускается цветок, или приложить щёку к тонкой коре, ощущая весеннее движение соков. И не бояться, что кто-то заметит его странное поведение. Изредка слышал эльфийское пение вдалеке. Да, язык был непонятен, а певцы, не в пример некогда убитой им эльфийке, осторожны и не позволяли орку приблизиться, но мелодию Чёрный улавливал.              Песни людей были попроще, но тоже приятны для слуха. А однажды до него донёсся не голос певца, а целый хор: странный, торжественный и протяжный, и всё на низких тонах. Осторожно приблизившись, Чёрный увидел вдали воинство гномов. Лес мало годился для маршей, но гномы шли почти как на марше, стройно, равномерно и грозно, так что никто не уходил вперёд и никто не отставал. Разве что медленно. Весь левый ряд, видимый глазу, с секирами наизготовку мрачно продвигался вперёд шаг за шагом - по мере того, как передние прорубали просеку. Что за война их ждала, Чёрный не знал и знать не желал. Там, где он жил, по счастью, войн не было, разве что мелкие набеги орочьих шаек на людей и наоборот.              Месяцы слагались в годы, годы - в десятилетия. Орки разговаривали всё разумней, меж ними пошла делёжка власти, стычки шайки с шайкой, а затем они ушли - вроде бы на восток. По прошествии времени Чёрный, всегда дороживший возможностью побыть одному, обнаружил, что и одиночества бывает чересчур много. Тоска и желание хоть с кем-то поговорить нарастали незаметно - не скажешь, что в этом месяце тяжелей, чем в прошлом - но неуклонно. Совсем изведясь, он оставил земли, где поселился первоначально, и двинулся на восток.              У лесного озера Чёрный остановился, спустился к самой воде и склонился над ней. Некогда он, как и другие орки, ненавидел всё зеркальное: правдивое отображение собственной морды приводило его в ярость. Позже попросту не обращал внимания на своё отражение в воде или металле. Вокруг хватало куда более удивительного и куда более красивого. Он и сейчас охотней любовался бы смотрящимися в себя серо-голубым небом и облетевшими ракитами, но слишком уж хотелось любоваться ими не одному, а хотя бы со своим двойником.              Он изучал отражение, пока ветер не раздробил его на кусочки. Отросшие космы падали на лоб, который был выше, чем у сородичей, рот меньше, и нос не столь приплюснут… Будь он таким всегда, другие орки в своё время насмехались бы над ним. Чёрный полагал, что его изменили мирные годы в лесах, и холмах, и у чистой воды.              Отойдя от озера и едва не сказав пару слов на прощанье своему отражению, он раздвинул голые кусты и поднял взгляд. На самой верхней ветке ветер трепал последний листок. Чёрный долго смотрел на него, а затем вздохнул и двинулся дальше.