Мелодия во мраке. Никакого племени

      Чёрный обходил горную цепь, казавшуюся куда выше Синих Гор, пока не нашёл проход. Свернуть на юг его заставило не только нежелание карабкаться на снежные вершины, но и увиденные вдалеке гномы. Сталкиваться с ними орку вовсе не хотелось. Пробираясь по ущелью меж каменных стен, он припомнил и Окружные Горы, и вырубленный в скалах Нарготронд. В этих горах тоже могли бы поселиться не только гномы, но и эльфы-нолдор.              Мысли об эльфийских обителях долго не оставляли Чёрного. Всё-таки они всегда изменяли его, и в их свете он мог видеть дальше, глубже, целостней - не только скользить по поверхности, выхватывая то один, то другой кусочек большого и прекрасного мира. И насколько бы он ни был одинок, мрачно думал Чёрный, беседы с другими орками и жизнь рядом с ними едва ли его обрадуют. Вот если бы - с эльфами… Но это было невозможно. Как бы он ни отличался от сородичей, он был орком, а никак не эльфом. Может, ещё сошёл бы за Смуглолицего, если б не клыки, когти и уши - среди людей всякие встречались, и почти по-эльфийски прекрасные, и весьма уродливые...              Заслышав отдалённую людскую речь, он замер. Это было слишком созвучно его мыслям - встретить людей, тем более Смуглолицых, именно сейчас! Осторожно, словно засаду устраивая, он подобрался поближе к людскому селению. По земле стелился дым, который помешал учуять поперечный ветер - мужчина с косматой бородой смотрел, как горят сухие, лишённые коры, деревья лесной опушки. Чёрный припомнил Нан-Эльмот, и у него перехватило дыхание, но человек не допустил большого лесного пожара - края выбранного им участка были обильно политы водой, а травы заранее вырваны. Если где проскальзывал огонёк, сам же поджигатель его и затаптывал. Он не истреблял лес, а освобождал место; для чего - Чёрный не знал. До орка донеслись обрывки разговора на понятном, хоть и непривычно звучавшем, восточном наречии, и он решился.              Его волосы довольно отросли, чтобы закрыть ими уши - особенно если прижать их к голове, перетянув красной лентой, как у поселян. Клыки и так не видно, ежели следить за собой - не скалиться и рот широко не разевать. Обрубать когти по кончикам пальцев было больно, но ничего, заживут со временем… Когтистого и прикончить могли - уж, во всяком случае, к себе бы не пустили. Выкроенный из кожи кафтан был грубей людских, да и вообще кривоват, как он ни старался - надо было, конечно, сначала им заняться, а потом уж когти рубить. Но авось и такой сойдёт, думал Чёрный. Кожу, как и ткань на ленту, незаметно стянул в том же селении.              К людям Чёрный шёл открыто, не таясь - как путник, ищущий приюта. Поселяне за оружие не хватались, но на безобразного чужака смотрели недоверчиво и неприязненно. Ему пришлось трижды поклониться и трижды повторить приветствие - в первый раз Смуглолицые промолчали, во второй - двое буркнули что-то неразборчиво, не то "Привет и тебе", не то "Иди куда шёл", и лишь на третий навстречу вышла девушка в охристо-рыжей накидке, с кувшином воды.              Помня прежние встречи со Смуглолицыми, Чёрный намеревался чинно поднести его к губам, не глядя на рабыню, и поучтивей поблагодарить стоявших поодаль мужчин. Но девушка незаметно для других толкнула его под локоть. Вода пролилась на землю, а она прошептала: "Первая часть - земле-кормилице, вторая часть - Ушедшим, а третью дозвольте в доме испить". Он ошеломлённо повторил подсказанное, и смуглый седобородый старик ответил на его приветствие.              Так он был принят - этого, несомненно, требовал незнакомый ему обычай: как видно, встреченное племя отличалось от народа Ульфанга, с которым всегда сообщался Чёрный. Чтобы узнать этот обычай, требовалось немало везения или же терпения. Но ему помогли не удача и не долгое терпеливое наблюдение, а незнакомка из людей. Он не занимал высокого положения, не владел ничем, что мог бы ей дать, не обещал, не грозил, даже не просил помочь - а она помогла. До сих пор никто никогда не помогал Чёрному, кроме Повелителей Заморья и Менестреля, и он не мог даже поблагодарить их. Её - мог, и мог узнать имя: Туллин.              Он остановился среди людей как гость, но старался сделаться для них своим: слушался Старшего, усваивал обычаи и разные навыки - например, учился рыхлить мотыгой землю. И подолгу беседовал. Последнее было не столько способом освоиться, сколько радостью - больше не приходилось выбирать между разговором с орками и со своими воспоминаниями. С людьми можно было говорить почти обо всём. Показать цветок с тонким ароматом или спросить название звезды. Восхититься туманом, который лёг в ложбинку белым озером. Поразмыслить, могут ли таящиеся в глухих лесах волколаки со временем стать обычными, незлыми зверями. Или, наоборот, послушать рассуждения стариков о духах чёрных и белых, которых человеку равно стоит сторониться. Наконец, просто, без брани и насмешек, обсудить повседневные дела. Ему нравилось, что люди, как и он сам, ругались в досаде или раздражении, а не постоянно, и, что уж вовсе удивительно, не издевались над его внешностью.              Конечно, приходилось бдительно следить за собой - чтобы почти не раскрывать рта при разговоре или еде: его клыков не должны были заметить. Чёрный - имя которого здесь произносили как "Борух", а не "Борг" - преуспел в этом, всегда держась немного в стороне, а со временем это вошло в привычку. Однажды он даже тихо подпел своим хриплым голосом Смуглолицым, звавшим Солнце скорей вернуться из-за гор высоких, из-за реки широкой. Теперь обычный распорядок переменился, и он большую часть дня проводил на солнце, а не спал в укрытии. Это было неудобно и не слишком приятно, но не более.              Главное, что могло подвести орка, при всей его осторожности - очередной приступ беспричинной злости, и он со страхом ждал его. Если поймут, что он орк, а не человек, верно, придётся спасаться бегством. А если и не догадаются - оттого, что он не боится солнечного света - подравшегося или попортившего что чужака могут выгнать сами. Навсегда. А Туллин пожалеет, что помогла устроиться, и даже смотреть в его сторону не станет.              Он всегда отыскивал её взглядом, смотрел искоса - чем занята, и сам себя не понимал. Туллин отнюдь не походила на эльфа, которым можно было бы восхищаться и любоваться, а он не отводил глаз. Девушка была самой некрасивой в селении: горбатая, с кривым приплюснутым носом и широким щербатым ртом, от которого тянулся через щёку грубый неровный шрам. Быть может, потому она и была так добра к пришельцу - из всех поселян именно она больше всех на него походила. Но Чёрный не мог относиться к Туллин и как к орчанке, с которой можно развеяться. Когда он оказывался рядом, на миг встречался глазами, задевал невзначай, сердце его долго не могло успокоиться, но это волнение крови не было схоже со стремлением хищника настигнуть добычу. Он вовсе не жаждал поработить и сломать её. Он жаждал, чтобы сердце Туллин тоже билось сильней, когда они оказывались рядом.              О Туллин, как и о своём прошлом, он не говорил никому, и всё же не сумел утаиться. Однажды его буквально прижал к частоколу статный и высокий Сталлах:              - Не смей приближаться к Туллин, Борух. Она не для тебя.              - Она и не твоя, - ответил он, обмахнув языком вмиг пересохшие губы. - Ты не называл её своей.              - Я могу назвать её женой, когда захочу. А ты - если только с дозволения Старшего. Ты не нашего рода. И урод к тому же, хоть и потомок древних вождей.              Может, но не назвал. Сталлах тоже хочет, чтобы Туллин пожелала этого сама, а не просто подчинилась, сообразил Чёрный, и это заслонило от него странные слова о древних вождях. И тоже хочет, чтобы она всегда была рядом. Но ему-то зачем именно Туллин понадобилась?              - Да, я урод, а ты - красавец. Может, тебе и найти кого покрасивее? Туллин не одна в Тобари.              - Не смей сравнивать! Пусть Туллин в детстве изуродовали заречные, её глаза всё равно сияют - для всех вокруг, как Солнце всем светит. А твои глаза бегают, змеюка ты скользкая. И вор. Я знаю, это ты украл со двора Кунда кожи и отрез материи. Я перед самой пропажей как раз бродил вокруг, травы искал - никого из чужаков рядом не было. У нас-то воров нет.              Чёрный изумлённо посмотрел на Сталлаха. Орки могли честить друг друга ворами, но только если украли - у них. Или там у вождей, у сильнейших - это был неплохой повод для доноса. У тех Смуглолицых, которых он знал прежде, тоже брали, что хотели, по праву сильного. А тут - воров, говорит, нет. Да и Кунд не родич Старшему или Сталлаху - казалось бы, ему должно быть всё равно? Правда, Сталлах мог донести Кунду, или Старшему… Или Туллин.              - Только Туллин не говори. Я не буду подходить слишком близко, не спрошу, хочет ли она быть моей, только не говори ей.              - Да знаю, что бродяга, ничего своего не осталось и идти больше некуда было, - махнул рукой Сталлах. - Потому я и молчал. Но если ещё на Туллин глаз положишь или обидишь её - молчать больше не стану. Обокрал, а потом воспользовался правом гостя! Как дурную собаку заколют.              Он выразительно провёл рукой по кинжалу, какие носили все взрослые мужчины селения.              - Давно бы уже догадались и закололи, если бы не твоё имя. Никому в голову не приходит, что вернувшийся с запада потомок Боронда Предводителя мог до такого опуститься, - с этими словами Сталлах направился к своему дому.              Вот откуда древние вожди взялись. Бор, Борлад, Борлах, Бортанд… Боронд, должно быть, предок Бора - отец, дед или прадед. А его, раз Борух, сочли потомком, не ведая, что он - много старше этих древних вождей. Не только Бора, но, верно, и этого Боронда. Старше Солнца и Луны. Чёрный вдруг ощутил, как они молоды, все эти поселяне, даже старики, как скоро они сменяют друг друга. Прежде он не задумывался об этом - орочья жизнь на войне ещё короче людской. Обычная орочья, но не его, и эта разница между ним и людьми поражала. Не менее поражало, что он, Чёрный, с его многовековым опытом не учил этих скоро расцветающих и скоро увядающих людей, а сам учился у них, и ещё многому должен был научиться.              Из-за этого изумления в тот день Чёрный на Сталлаха и не злился. Но на другой, когда Туллин шла за водой, в груди заныло: она никогда не будет его, и всё из-за Сталлаха! Он стоял на пути, и он был угрозой. Если бы его не стало, никто и не узнал бы о краже. Орк начал было прикидывать, как бы исподтишка, хитростью, избавиться от врага, вроде как от Проныры раньше, и словно в стену упёрся. Тот Проныра был обязан жизнью ему, Чёрному, а тут - наоборот: если б не молчание Сталлаха, его бы давно убили. Нет, нельзя так со Сталлахом! Не Проныра!              Он заскрежетал зубами и не выдержал: расколотил выставленные кувшины, один за одним, в мельчайшие осколки. Придя в себя, орк с ужасом ждал кары: изгонят навсегда? или - заколют? Но его только выругали, отхлестали по щекам да велели самому за гончарным кругом постоять, пока новые кувшины не сделает.              Хозяин разбитых стоял за спиной и придирался:              - С этим кривобоким сам по воду ходить будешь! А это что такое - кувшин или горшок, не разберу! Ты у меня легко не отделаешься, даже не думай!              Чёрный, однако, был уверен, что он как раз легко отделался. Совсем приятной стала работа, когда к гончару заглянула Туллин и тихо сказала:              - Борух, ну зачем ты так? Трезвый ты гораздо лучше.              Итак, все, и даже Туллин, были уверены, что он просто напился! В следующий раз, почувствовав, что скоро невмочь будет терпеть, Чёрный прежде бросился к вину, но не выпил, вылил на землю. Пусть опять спишут на опьянение.              Этой странностью, на которую прежде Чёрный не обращал внимания, отличались и Смуглолицые народа Ульфанга: пьяными они куда больше уподоблялись оркам, и всё-таки иные из них напивались раз за разом. Правда, этот род безумия был свойствен отнюдь не всем людям.              Так он и жил, не без трудностей, конечно. То обычаи нарушал. То его бранили и даже поколачивали за то, что опять безобразничал "спьяну". И разоблачения всегда боялся. И Туллин казалась близкой и недосягаемой вместе, как отражение звёзд в воде, особенно когда Сталлах всё-таки назвал её своей - должно быть, с согласия. Ревниво следя за женой, он разве что не прожигал в Чёрном дырку. А всё-таки ужиться с людьми было куда легче, чем с орками. Ещё нигде к нему не относились так хорошо, как тут, в Тобари, и он понемногу сроднялся с деревней и с нынешним произношением имени, Борух.              Однажды в селение явились пёстро одетые и увешанные драгоценностями чужаки из Заречья. Мужчины схватились за кинжалы и дротики, но пришельцы выставили открытые ладони: мол, с миром идём, не с войной.              - Я, Фархунд, буду говорить с вашими вождями от имени Халлума Чёрного, вернейшего из слуг Властелина Ночи и Ужаса. Все земли от Великой реки до Серых гор принадлежат ему, и вы тоже должны подчиниться.              - Мы - никогда - никому - не служили, - раздельно выговорил Старший, Олбард, поглаживая бороду. - Ни чёрным - ни белым. Никому. Перебить нас вы, конечно, можете, только за каждую жизнь заплатите своей. Я так думаю - и не одной.              - Не-ет, не-ет, достопочтенный, знай, мы явились сюда не за мёртвыми телами, - Фархунд улыбался, и тёмные глаза блестели металлом, - да и зачем бы мне убивать тебя, посуди сам? Много лет ты прожил на свете, и состарился, и скоро уйдёшь - знаешь ли, куда?              - Известно куда - к своим предкам. Все они были свободны, - ответствовал Олбард.              - О да, были свободны - пока были живы. А ныне - знаешь ли ты? Не слышал ли ты, что все мёртвые уходят в страну Ночи и Ужаса? Длань её Властелина тяжела, очень тяжела, тяжелей свинца и камня. И она обрушится на всех мятежников и отступников.              Олбард чуть побледнел. Он не страшился быть убитым, но о стране Ночи и Ужаса явно слышал прежде и боялся её. Боруха тоже передёрнуло, и тут он вспомнил о словах Менестреля. Пришельцы показывали, что безоружны - правда, орк знал, что это могло быть и обманом. Но это была не их земля.              - Дозволь ответить мне, Старший, - Олбард степенно кивнул.              - Говори, Борух.              - Не все мёртвые уходят в страну Ночи, а только те, кто принадлежит Тьме. Эльфы уходят на отдых за Море, в Чертоги Безвременья в стране светлых Повелителей Заморья… и люди, которые отвергли Тьму, тоже.              О последнем орку никто не говорил, но так было бы правильно, и он сказал так.              - Да ты, как вижу я, достоин прославления как знаток преданий, Борух, и недаром мудрый и достопочтенный Олбард дозволил тебе держать слово, - продолжая улыбаться, ответил Фархунд. - Но так было прежде - пока Властелин Ночи, величайший, ужасающий и могущественнейший, обитал на западе мира и собирал там тех, кто был ему верен. И милостиво ждал, пока прочие люди, отвергнув невежество, отвергнув его врагов и белых демонов, что ты зовёшь эльфами, обратятся к нему. Но они до конца остались мятежниками, и Властелин Ночи оставил наш мир, навсегда удалившись в свою страну Ночи. Теперь все мёртвые принадлежат только ему…              Борух вздрогнул. Так вот как закончилась война! Фархунд, конечно, недоговаривал. По его словам выходило, будто Моргот ушёл из мира, потому что разочаровался в людях, а не потому, что остался без войск, без Твердыни и без сил. Он просто сбежал в эту страну Ночи от Повелителей Заморья - а, может, его туда и вовсе выгнали силой.              Смерть теперь станет ещё страшней, но ему-то что до этого? Он так и так орк, создание Тьмы. По крайней мере, теперь живёт в мире, где Моргота нет. А как это Халлум звал себя слугой Властелина Ночи, если того и в мире-то больше не было, удивился он.              Последняя мысль, похоже, посетила и Олбарда, и он заговорил:              - А где же обитает ваш чёрный Халлум, вернейший слуга - тоже в стране Ночи, рядом со своим Властелином?              - Не-ет, не-ет, достопочтенный Олбард, великий Халлум не отошёл к своим благородным предкам, верно служившим Властелину Ночи и Ужаса. Но он величайший провидец и колдун, и приносит жертвы Властелину Ночи, и вопрошает его и получает ответ. Может и мёртвых поднять, и спросить, как им живётся в стране Ночи. Хочешь ли, достопочтенный Олбард, узнать, как мучат в стране Ночи твоих предков-мятежников? Хочешь ли сам их вопросить и узнать правду - я приведу сюда лучших чародеев Халлума, и они поднимут всех лежащих в этой земле?              - Нет, нет, не надо, не хочу, - прошептал посеревший Олбард. Едва ли он поверил в посмертные муки отказавшихся служить Морготу, но, кажется, заречным удалось запугать его этими колдунами, мертвецами и призраками.              Остальные тоже съёжились, и невысокая Туллин стала ещё меньше ростом. Боруху представилось, как сдастся дрогнувший Старший, и её уволокут, и отдадут в рабыни одному из заречных пришельцев, и будут люто избивать, если сделает что не так. Избивать так, как уже избили однажды, в детстве…              - Дозволь ответить мне, Старший! - вскинул голову превозмогший страх Сталлах, которому, как видно, представилось то же. - Фархунд лжёт, он обманщик, как все заречные! Никто не может такое сотворить! Мёртвые лежат в своих могилах и не отвечают, даже когда их зовут те, кто их любил!              - Жертва Повелителям Заморья не помогает призвать ушедшего в Чертоги Безвременья, - поддержал его Борух. Сейчас они со Сталлахом оказались на одной стороне, против Фархунда и его людей. - С чего бы это жертва Морготу помогла призвать мертвеца из страны Ночи? Он и тех, кто служил ему…              Лица пришедших исказились - имя "Моргот" было им знакомо, и ненавистны те, кто его использовал. Один из них, не дав Боруху договорить, выхватил из-под полы кривой клинок и резко взмахнул им. Верно, он зарубил бы Боруха, если б не его опыт и реакция, а так - срезал лишь клок волос, да упала перерезанная лента, что всегда туго стягивала их.              Он обернулся, выхватил кинжал, ожидая поддержки поселян - заречные враги и впрямь обманули, прикинувшись безоружными! - но на Боруха смотрели ещё с большим ужасом, чем на пришельцев. Всё поняв, он вскинул руку к торчащему концу уродливого заострённого уха.              - Вот, смотрите, кто больше всех защищает врагов Властелина Ночи - нежить! - закричал Фархунд. - Теперь верите, что мертвецов можно поднять колдовством?!              Его схватили множество рук - не только заречных, но и поселян, и Фархунд силой раскрыл рот, обнажив клыки.              - А я-то… - голос Олбарда дрожал. - Мне ж говорили, что из ушедших на запад за Борондом ни один не вернулся, что всех их убили враги или земля, или вода. Мне ж говорили…              - Да не мертвец я, - рванулся из хватки Борух. - Орк. Но я же вас не трогал, не пытался убить или ещё что!              - Хитроумен ты, Борух, но тут не только искусность, а и разум изменили тебе, - цокнул языком Фархунд. В отличие от поселян он не слишком боялся "мертвеца". - Орк, бодрый и сильный при свете дня? Орк, якшавшийся с белыми демонами и знающий, куда они уходят после смерти? Неужто ты считаешь нас вовсе лишёнными голов?!              Фархунд завязал Чёрному рот такой же красной лентой, как он до того носил на голове, и чуть слышно прошептал в самое ухо:              - Знаю я, кто ты такой, и тебе не жить, орочье отродье. Мою любимую жену раз уволокли орки - прикончить пришлось, а то народилась бы такая же тварь, переносящая солнечный свет и способная прикинуться человеком-уродцем. Только у тебя небось и мамаша из эльфийских прихвостней.              Чёрного, с удивлением осознавшего, что поклонявшийся Морготу пришелец ненавидит орков не меньше, чем эльфов, потащили за пределы селения.              - Мертвеца похоронить бы надо, - стараясь сохранять самообладание, пробормотал Кунд.              - Примет ли Старший это мудрое решение? - Фархунд вновь улыбался. - Скажи своё слово, о достойнейший: похоронить ли мертвеца в сырой земле, в могиле, как ваших достойнейших предков, сложить ли курган из камней, как принято у дружков белых демонов, или сжечь тело, как поступаем мы?              - Нельзя живого хоронить! - выкрикнул пришедший в себя Сталлах. - Не знаю, кто такой этот Борух - человек урод, орк или ещё кто - но точно живой. Я говорил с ним как-то наедине…              - И подпал под его чары, и лишился разума, - мягко произнёс Фархунд и скомандовал своим, уже иным тоном. - А этого - принести в жертву Властелину Ночи.              Никто не возразил ему.              Старший выбрал традиционную могилу. Выкопав глубокую яму, орка швырнули туда, а после каждый бросил вниз по горсти земли. Всего по горсти - из страха перед живым мертвецом.              - Едва прикрыт, не годится так, - пробормотал, уходя, Кунд.              - Да, не годится нарушать старинные обычаи, и мы, несомненно, довершим начатое, - успокоил его Фархунд, - после принесения жертвы Властелину Ночи и Ужаса, ибо это важнее всего. Следуйте за мной - и я научу вас, как совершать такие жертвы.              Полузасыпанный Чёрный слышал лишь удаляющиеся шаги и подавленные голоса поселян. Они не желали приносить Сталлаха в жертву Властелину Ночи и заранее оплакивали его, но уже не смели противостоять тому, кто мог наводнить их земли множеством умертвий. Они поверили всему, что он сказал.              Когда наступила тишина, орк попытался подняться, выбраться из ямы, но не мог, даже если б ему не связали ноги и руки: слишком глубоко. Его ждала смерть - когда люди вернутся засыпать как следует или позже, от голода и жажды.              Смерти он боялся, но не мог не признать, что ему и так слишком долго везло. Но лучше бы - быть убитым в бою с врагами или утонуть в реке, или упасть с горы. Только не так. Если полностью засыплют заживо, может, это и не мучительней будет, чем утонуть или умереть от ран, но тогда не крутился бы в голове этот вопрос.              За что?! За что?! За что?!              Если бы он убил Сталлаха или уволок куда-нибудь Туллин, он бы понял, почему его убили. Но он же не сделал этого! Или хоть - убили бы за кражу у Кунда, за нарушение обычаев, за очередной срыв. Тоже бы понятно: терпение кончилось. Даже - просто за то, что он орк, к этому он был готов, хоть и старался жить как люди!              Но его бы никто не тронул, если бы он не начал говорить против Властелина Ночи. Он, наверное, никогда в жизни не поступал лучше, чем сейчас, даже когда хотел биться за Повелителей Заморья - потому что тогда только хотел и не смог, а сейчас сумел, и отважился, и всё, как надо, сказал… И за это его убивают - не Фархунд, для которого Чёрный, ясное дело, враг, а поселяне, свободу которых он, как мог, пытался отстоять. Фархунд и горсти не бросил, а Олбард, которого поддержали только он да Сталлах, бросил, и яму копал. И Сталлаха тоже убьют, за то же - значит, и его бы убили, даже если бы он настоящим человеком был! Это было так неправильно, так горько, что на его глазах выступили слёзы. За что?!              Вдали послышались крики и треск пламени. Сквозь них Чёрный различил близкие крадущиеся шаги. А потом в яму спустилась верёвка, и по верёвке спустилась Туллин.              - Сталлаха не спасти, так хоть тебя, - прошептала она, разрезая путы и сглатывая слёзы. - Сейчас никто ничего не заметит, все поглощены этим жутким жертвоприношением - беги, Борух!              Они поднялись по верёвке, друг за другом. Наверху он осторожно, чтобы не оцарапать, сжал тонкие пальцы Туллин, мимоходом удивившись, что, пока он жил в Тобари, когти больше не приходилось обрезать.              - Беги со мной, - жарко зашептал Чёрный. - Я опять стану бродягой, но всё лучше, чем тут. Тебя рабыней сделают, издеваться будут, я точно знаю. Может, тоже в жертву Морготу принесут.              - А сначала рабынями сделают маму и старшую сестру, - уронила Туллин. - Я не могу их бросить. И потом… ты не мертвец, конечно, и не орк, орки такие не бывают. Но точно не человек.              Сталлах умирал или был мёртв, а Туллин стояла в шаге от него, и он не был противен ей, раз пришла его спасать. И позволила держать за руку. Он не причинит ей боли.              Наверное, Борух схватил бы Туллин в охапку и утащил за собой, что бы она там ни говорила, только крики вдали затихли. Возможно, Фархунд уже вёл остальных сюда, довершать казнь. Чёрного им не догнать, но то - одного, а с Туллин наверняка схватят. Обоих.              Он смотрел ей в глаза, запоминая - пусть и это прощание останется ещё одним сокровищем в памяти. Туллин осторожно вынула свою ладонь из его руки и повторила:              - Беги, Борух.