Теперь я отчетливо вижу

Пересмотр долговременных отношений – дело куда более трудное, чем построение новых с нуля. Слишком часто возникает соблазн скатиться в старый привычный сценарий. А когда ваш партнер Брайан Кинни, это еще сложнее. Не то чтобы после нашего «столкновения в ванной», как я его называю, Брайан в мгновение ока превратился в сладкоречивого влюбленного. Нет, он все такой же сдержанный и язвительный, как всегда. Но я должен признать, что, как ни странно, и мне в этих новых условиях приходится очень сильно работать над собой. Я каждый день напоминаю себе, что не должен возвращаться к привычной манере поведения: не должен ждать и надеяться вместо того, чтобы говорить и делать. И все равно все теперь как-то иначе. Это чувствуется в том, как он смотрит на меня, в том, как ко мне прикасается. Будто бы он внезапно снял маску, и теперь в каждом его взгляде отражаются его чувства ко мне. А еще он постоянно невзначай ко мне прикасается. Он вообще-то очень тактильный человек. Но раньше прикосновениям в нашей жизни отводилось строго ограниченное место и время. Скажем, играть с моими волосами, пока мы смотрим телевизор, он и раньше себе позволял. Но теперь, когда я готовлю, он стоит у меня за спиной, обвив меня руками, - вот этого раньше не было. Поначалу я в такие моменты просто замирал и старался насладиться происходящим сполна, пока у него не пропала охота так себя вести. Я все еще боялся, что, стоит мне как-то отреагировать, - и он сбежит. Но постепенно страх ушел. А еще через какое-то время я набираюсь решимости и начинаю сам инициировать мгновения близости. В один из дней он сидит за обеденным столом, а я, проходя мимо, ерошу ему волосы, - но тут же отдергиваю руку. Это просто уже рефлекс. И пока я мысленно проклинаю себя за трусость, он, не поднимая глаз от книги, ловит мою ладонь и запускает ее обратно себе в волосы. И я задаюсь вопросом, насколько проще могла бы быть наша жизнь, будь хоть один из нас посмелее. Конечно, главная проблема заключается в том, что все эти прикосновения ни к чему не ведут. После того судьбоносного разговора мы еще пытались заняться сексом – вообще-то, каждый день пытались – но безуспешно. И не оставили попыток до сих пор. Это невероятно бесит - и не только потому, что я отчаянно хочу секса, но не могу им заняться. А еще и потому, что я беспокоюсь, как это повлияет на Брайана. Он привык к регулярному сексу, и я уже почти жалею, что попросил его перестать снимать парней. Он ведь пообещал мне отказываться от всех предложений, перед которыми сможет устоять, и я боюсь, что вскоре он начнет об этом жалеть. Вообще, я точно не знаю, может быть, он и сейчас кого-то где-то снимает. И я не стал бы его за это винить – нельзя же просить двадцатиоднолетнего парня неделями обходиться без секса. Но я ни о чем не спрашиваю, а он ничего не говорит. Я, наверное, сейчас был бы и не против, но у него с виду вроде как и времени на левый трах не остается. Ну, если только он в колледж ходит трахаться, а не учиться. И я знаю, он почему-то считает, что дело в нем. Что он что-то делает неправильно и вообще меня больше не заводит. Да если б он только знал! Но сколько его не убеждай, он не верит. Это же Брайан! Несмотря на его собственные слова, трахать меня в таком состоянии он отказывается и отсасывать ему не дает. Мы испробовали и то и другое – думали, может, в процессе дело пойдет, но никакого результата не добились – и пробовать снова Брайан не соглашается. Думаю, тут все дело в гордости. И это, конечно, очень мило, но мне от этого только тяжелее. Мне очень хочется это для него сделать. Так сильно, что я притворился бы, если б мог. Все лучше, чем раз за разом наблюдать, как он всеми силами пытается скрыть досаду. Всякий раз, как у нас ничего не получается, взгляд у него становится отчужденным, а лицо словно снова прячется под маской. Я знаю, он делает это ради меня, - чтобы я не смог разглядеть его разочарования. Он думает, что мне сейчас хуже, чем ему. Сюзанна говорит, нужно просто дать себе время и постараться об этом не думать – и тогда в один прекрасный момент все само собой случится. Угу, конечно. Попробуй-ка не думать об этом, когда я ни о чем другом вообще думать не могу. Итак, все стало иначе. То, чего раньше нашим отношениям не хватало, - теперь единственное, чем приходится обходиться. А то, чего было в избытке, исчезло совсем. Думаю, нам обоим понятно, что по этой причине мы, в конце концов, разойдемся. Глупо рассчитывать, что так может продолжаться бесконечно. Думаю, до сих пор все не развалилось лишь потому, что мы оба всеми силами стараемся найти выход. В остальном же все примерно так же, как было, - и в то же время иначе. Мы можем теперь безболезненно заводить разговоры о Нью-Йорке. И когда Брайан говорит о своих планах, я больше не чувствую себя лишним. Он хочет, чтобы я поехал с ним. Он очень четко дал это понять. И ему не нужно в каждом предложении говорить «мы», чтобы я знал, что вхожу в его планы. Мы долго обсуждаем, уезжать нам или нет. Для Брайана это невероятная возможность, и в итоге мы принимаем решение переехать в Нью-Йорк на ближайшие пять лет – пока не истечет срок Брайанова контракта. Сам он хочет впоследствии открыть собственное рекламное агентство, но без опыта работы, ясное дело, ничего не получится. И открыть агентство в Нью-Йорке вряд ли возможно. Так что через пять лет мы, наверное, вернемся в Питтсбург. Впрочем, кто знает, что произойдет за пять лет? Я пытаюсь не заглядывать в будущее. В любом случае, лофт мы решили не продавать. Я и не думал, что буду так предвкушать переезд в Нью-Йорк. Там я планирую за год закончить свое образование, а потом найти работу. Попутно я, конечно, буду рисовать и пытаться проникнуть в Нью-Йоркские художественные круги. Но чего мне на самом деле хочется, - так это заняться анимацией. Все учебные курсы, что я проходил в ПИФА, были так или иначе связаны с графикой, потому что именно об этом я мечтал многие годы. А живопись – это просто для удовольствия. Еще я надеюсь, что у меня появится возможность снова заняться Рейджем, может быть, даже опубликовать его. Брайан предлагает мне подождать, пока у него не появятся полезные знакомства в этой сфере. И, конечно же, хочет сам разработать рекламную кампанию. Но вот что, как мне кажется, по-настоящему пойдет на пользу нашим отношениям, - так это то, что Брайан теперь будет работать, и жить мы будем в его квартире и, в основном, на его зарплату. Перемена ролей сделает нас настоящими партнерами, поможет ему стать увереннее, а мне - научиться иначе его воспринимать. И я, наконец, перестану видеть в нем подростка, которого повстречал четыре года назад. Подростка, жизнь которого была таким пиздецом, что у меня немедленно включился инстинкт опекать и защищать. Теперь мы наконец-то станем равными. Думаю, мы часто будем приезжать в Питтсбург. Здесь остается наша семья, наши друзья. В общем-то, мы не ждем, что кто-то из них порадуется нашему отъезду. Но вот Дафни очень наше решение поддерживает. Выслушав все мои аргументы, она с ними согласилась. Но, будем смотреть правде в глаза, думаю, тут еще играет роль, что она единственная из наших друзей, кто сможет позволить себе часто к нам приезжать. Джон в ответ на мои новости только кивает и в своей привычной невозмутимой манере говорит: - Вау! Если у него и были какие-то надежды на мой счет, он с ними покончил сразу, как я не порвал с Брайаном после его возвращения из Нью-Йорка. Может быть, он и разочарован, но по нему этого в жизни не скажешь. Мне не хотелось бы терять его из-за переезда - Джон отличный друг. И к моему удивлению он вроде как и с Брайаном начинает неплохо ладить. С недавних пор у Джона завязалась интрижка с одним из профессоров ПИФА. И парень этот настолько горяч, что все, и мужчины, и женщины, заглядываясь на него, начинают сомневаться, стоящая ли вообще вещь моногамия. Джон говорит про их отношения «пока нормально, а там поглядим». Ну а я явно не тот человек, кто будет убеждать его, что неподходящие отношения заводить не стоит, потому что они все равно в итоге ни к чему не приведут. Маму мое сообщение просто обескураживает. И страшно выводит из себя. - Все крутится вокруг Брайана, - едко заявляет она. – Как и всегда. - Да, это ради его работы, - соглашаюсь я. – Но я тоже хочу поехать. Попытать счастья в Нью-Йорке, попробовать что-то новое. А уже потом, возможно, заняться чем-то более постоянным. - Но, милый, тебе придется полностью на него положиться. - А раньше ему приходилось полагаться на меня. На самом деле, все не совсем так – у меня осталась еще приличная сумма от того самого трастового фонда, на которую я смогу, если придется, протянуть год или два. - Но ты надежный человек. А он – нет. Что, если он потеряет работу? Что, если его засосет тамошняя гейская жизнь? Или он начнет помыкать тобой, зная, что теперь ты от него зависишь? Я уже потихоньку начинаю терять терпение. - Мам, так реши уже, чего именно ты боишься! Того, что он потеряет ко мне интерес при виде кучи новых парней, или того, что его интерес ко мне возрастет настолько, что он превратит меня в своего раба? Всего сразу-то не получится. - Дорогой мой, - говорит она этим своим тоном, который использует, когда хочет непременно донести до меня свою точку зрения, даже зная, что я не хочу ее слышать. – Ты знаешь, что ему нельзя верить. Я понимаю, ты его любишь, но тебе пора уже взглянуть правде в глаза – он не любит тебя. И просто использует. Как и всегда. Уезжать с ним – это безумие. И тут меня прорывает, и я ору в ответ: - Мам, он неделями обо мне заботился! Каждый день за мной убирал – что было вовсе не приятно. И никогда не жаловался. Что еще он должен был сделать, чтобы доказать, что любит меня? По-моему, ты просто хочешь, чтобы я нашел кого-то, кто будет готовить и прибираться в доме, пока я вкалываю на работе. И знаешь что? Этого никогда не случится. Потому что я гей! И у меня никогда не будет заботливой маленькой женушки. Я этого и не хочу. И не хотел бы, даже будь я натуралом. И уж тем более не желаю гейской имитации подобной жизни. И я был бы благодарен тебе, если бы ты отныне не совала больше нос в мои дела. Я вылетаю из кондоминиума, не обращая внимания на ее окрики. Раньше мама всегда делала вид, что ей нравились мои бойфренды, потому что никто из них не представлял для нее угрозы. Я ни разу ни с кем из них при ней не целовался, даже за руки не держался. Мы и в гостях у нее всегда сидели в паре дюймов друг от друга. Должно быть, она понимала, что никого из них я по-настоящему не любил, а потому ей легко было с ними мириться. Но потом появился Брайан, и наши с матерью отношения изменились навсегда. Потому что он не желал при ней вести себя сдержанно и снова и снова предоставлял ей доказательства того, что я действительно гей – во всех смыслах. Ну и, конечно, ее не могло не задеть, что я полюбил его больше всех на свете. Сидя в машине, я все еще киплю от негодования и думаю – как же хорошо, что мы на время сваливаем из Питтсбурга. Может быть, не только Брайану пора вырасти. Ему-то не приходится никому ничего доказывать, разве что, мне – с чем он уже блестяще справился. Я сижу в машине и думаю о Брайане. О том, насколько он лучше, чем люди его считают. И о том, что я всегда, должно быть, интуитивно ему доверял – раз он оказался единственным, кому я смог позволить присматривать за мной во время болезни. И все эти мысли – вкупе со злостью на мать – вызывают довольно неожиданную реакцию. Бог ты мой! Нарушив по дороге все скоростные ограничения, я врываюсь в лофт и испытываю огромное облегчение, убедившись, что Брайан дома, сидит над учебниками. Он оборачивается ко мне, вскидывая брови: - Я так понимаю, встреча с мамой прошла?.. А дальше он ничего не успевает сказать, потому что я хватаю его за руку, стаскиваю со стула и волоку к постели. - Трахни меня сейчас же! Он опускает взгляд вниз, видит, что у меня эрекция, и расплывается в широчайшей улыбке. По-моему, никогда еще мы не скидывали с себя одежду так быстро. Раздевшись, Брайан падает на колени и почти благоговейно целует меня в живот, а затем отсасывает мне. И никогда, никогда еще это не было так великолепно. Я ощущаю такое облегчение, такую радость, что вскоре меня накрывает мощнейшим оргазмом за всю мою жизнь. Потом мы трахаемся, и я поверить не могу, что жил без этого так долго. Как мне вообще удалось это вынести? А ему, ему-то как удалось? И я кончаю с его именем на губах. - Тебе надо почаще навещать маму, - ухмыляется он после. - Да. Или нет. Поверить не могу, что орал на нее. И все-таки это давно назревало. Может, я и несправедливо с ней обошелся, она ведь всегда старалась меня поддерживать. И все равно все эти годы я никак не мог отделаться от чувства, что в душе она желает, чтобы все сложилось иначе. Ну, как бы там ни было, больше я никому не позволю вмешиваться в мою жизнь. А потом мы с Брайаном неделями наверстываем упущенное. Сейчас нас как будто бы любая мелочь может завести – прикосновение, слово, взгляд. Где бы мы ни были, что бы мы ни делали, нас в любой момент может накрыть. Я как будто снова сделался подростком. И еще Брайан, наконец-то, осуществляет свое давнее желание и трахает меня в подворотне. Оказывается, это ужасно круто и очень волнующе. И наплевать мне, что мы с ним за это едва не загремели в полицию. Мы постепенно готовимся к переезду в Нью-Йорк. Друзьям мы сообщаем о своем решении на одном из семейных обедов у Дебби. Как и ожидалось, никто не выказывает особой радости. Майкл и Линдси принимаются истерить, и за всеми их довольно бессвязными возражениями ясно просматривается страх потерять Брайана. Мне бы очень хотелось, чтобы оба они уже переболели своей влюбленностью, и Брайану, по-моему, тоже. Но, как бы там ни было, он уводит Майкла в сад и о чем-то долго с ним там разговаривает. Все остальные разными способами дают мне понять, что я, по их мнению, чокнулся, раз решил все бросить и последовать за Брайаном. Ну, кроме Вика, который по какой-то необъяснимой причине меня благодарит. Тем не менее, следует признать, что благодаря тому, что Брайан неделями за мной ухаживал, он как-то вырос в глазах семьи. Может быть, они, наконец, поняли, что недооценивали его. А я тем временем осознал, что зря я столько времени нервничал из-за того, как наши с Брайаном отношения выглядят в глазах других. Он боялся запятнать свой имидж самого горячего в мире жеребца, а я – в той же степени – боялся, что все вокруг считают меня охреневшим от любви идиотом. Да что они вообще понимают? Я ведь забираю с собой лучшую часть моей жизни. Брайан оканчивает университет, и мы отмечаем это в «нашем» ресторане, а после долго, дооолго занимаемся восхитительным сексом. А потом лежим рядом и обсуждаем квартиру, которую подобрали для нас «Кеннеди и Лайонс». По Нью-Йоркским меркам она довольно маленькая, но зато находится близко от его работы и моего института. Потом Брайан закуривает, а я пока включаю наши мобильники – и они тут же на два голоса принимаются пищать, оповещая о входящих сообщениях. Но прочитать я ничего не успеваю – мой телефон сразу же начинает звонить. Это Мелани. Сначала она выговаривает мне за то, что я выключил аппарат, а затем, прежде чем я успеваю вставить хоть слово, сообщает, что после окончания церемонии вручения дипломов у Линдси начались роды. И теперь ребенок уже появился на свет. Это мальчик. - Мы сейчас приедем. Я быстро захлопываю телефон. Брайан, уже успевший прочитать сообщения, поспешно одевается. Я тороплюсь угнаться за ним. - У меня сын, - улыбается он. После всего случившегося отношения Линдси и Брайана стали заметно прохладнее, и сейчас они скорее хорошие приятели. Мы с Брайаном, наконец, обсудили, что же произошло, и он был страшно изумлен, узнав, что Линдси изначально хотела сделать его отцом своего ребенка. Потом это, кажется, навело его на кое-какие мысли. И я тоже начал задумываться, что, может быть, «казус» с презервативом, как называет это Линдси, был вовсе не таким уж случайным. В конце концов, за четыре года бешеного траха у нас презерватив ни разу не рвался. Брайан поначалу просто пожал плечами, потому что, как он верно сказал, даже если мы и правы, это ничего уже не изменит, она все равно беременна. Но со временем он начал ее сторониться. Он очень, очень не любит, когда его пытаются обдурить. Наверное, мы никогда точно не узнаем, был ли это холодный расчет или простая случайность, как утверждает Линдси. Но если целью ее было привязать Брайана к себе ребенком, план явно вызвал обратный эффект. Она часто пыталась обвинять Брайана в том, что он мало с ней общался во время беременности. Ей бы хотелось, чтобы он ходил с ней и Мелани по врачам. А услышав о Нью-Йорке она тут же принялась распространяться о том, как плохо будет ребенку от того, что его отца нет рядом. В какой-то момент даже разразилась трогательными слезами. Но Брайан лишь развел руками. Думаю, тут как раз и Мелани поняла, насколько между ними все изменилось. Как-то апрельским днем мы встретились все вчетвером, чтобы подписать, наконец, соглашение относительно ребенка. Все происходило довольно интересно. Брайан всеми силами делал вид, что ему на все насрать, и он предоставляет мне право отстаивать его интересы. Линдси же ни на минуту не умокала, пытаясь убедить его проводить с ребенком как можно больше времени. Уверен, будь у нее такая возможность, она внесла бы в договор пункт о том, что он обязан его навещать. В конце концов, мы с Мелани пришли к разумному решению, по которому родительские права оставались за ней, но Брайан получал право видеться с ребенком тем дольше, чем старше он будет становиться. Когда малыш подрастет, мы даже сможем брать его на время к себе. Не уверен, что Брайану этого когда-нибудь захочется, но если вдруг – такое право у него будет. Мелани, убедившись, что Брайан перестал проявлять к Линдси интерес, стала легче идти на уступки. Я всегда знал, что с ней можно договориться. Уверен, Мелани предпочла бы, чтобы Брайан не появлялся в роддоме. Но Линдси этого захотелось, и она сдалась. Впрочем, как и всегда. Мы с хохотом несемся по больничному коридору, уворачиваясь от каталок и встречных людей. Это очень волнующее событие – для нас обоих. Мы врываемся в палату к Линдси, а там просто шагу ступить некуда от их с Мелани подружек-лесбиянок, которые тут же принимаются свирепо на нас таращиться. Линдси лежит на кровати, вся мокрая от пота и очень вымотанная, но гордая и счастливая. Может быть, случившееся наконец-то поможет ей правильно расставить приоритеты. Я во все глаза смотрю на маленький сверток в ее руках. Сын Брайана. Получается, я вроде как стал отчимом, так что ли? У Брайана вырывается прочувствованное: - О боже мой! А потом он подходит ближе, не в силах оторвать глаз от малыша. Линдси, вся сияя, спрашивает: - Хочешь подержать? - Только осторожно, не урони, - предостерегает Мелани. И Брайан язвительно отбривает: - Как раз это я и собирался сделать. Но мысли его сейчас явно заняты другим. Я окликаю его, он оборачивается, мягко улыбаясь, и я фотографирую его с ребенком на руках. Знаю, это фото я буду беречь, как редкое сокровище, потому что Брайан на нем кажется таким ошеломленным, таким пораженным, словно не может поверить собственным глазам. - Ну так что ты думаешь? Гас или Абрахам? – Линдси выразительно смотрит на него, как бы подсказывая принять решение в ее пользу. Брайан же, не обращая внимания на ее умоляющий взгляд, оборачивается ко мне. - А ты что думаешь? Он отходит ко мне, и я прижимаюсь к нему и к мальчику. Мне так приятно, что он хочет разделить этот момент со мной. И сделать это на глазах у всех этих людей! Для меня все же это очень ново и очень волнующе. Я киваю и одними губами произношу Гас, потому что, на самом деле, я не вправе принимать тут решения. И все же мне не хочется, чтобы бедного малыша в итоге наградили именем Абрахам. - Значит, Гас, - он улыбается ребенку. – Привет, Гас, как тебе твой первый день на земле? Все это время он твердил, что будет держаться от ребенка как можно дальше. Уверен, он и правда так думал. Но глядя на него сейчас, я понимаю, что Гас никогда ни в чем не будет нуждаться, потому что Брайан уже безоговорочно отдал ему свое сердце. Я знаю, как смотрит Брайан, когда он любит, потому что я это видел. И знаете что? В конце концов, он все-таки вырос.