Теперь я отчетливо вижу

Брайан здесь. В лофте, в моей постели. И хотя я знаю, что это неправильно, меня захлестывают чувства невероятной благодарности и колоссальнейшего облегчения. Я так по нему скучал. Я хотел, чтобы он был здесь, так сильно, что в первый миг боюсь, не привиделся ли он мне. Брайан не мог ко мне вернуться – только если бы я пал на колени и умолял его о прощении. Да и то не факт. Я ведь его выгнал. А он очень гордый. Но потом он называет меня глупым пизденышем, и я убеждаюсь, что он настоящий. Только Брайан стал бы обзывать меня во время болезни. Но уже следующим утром я начинаю ненавидеть себя за то, что позволил этому случиться. Я же не просто так попросил его уйти, у меня были на то причины. А теперь, когда я позволил ему остаться, он, похоже, уходить уже не собирается. А я слишком устал, чтобы с ним ругаться, а потому пускаю все на самотек. Сражаться с Брайаном и в лучшие-то времена меня изматывало. А сейчас у меня на это и вовсе сил нет. И все же я понимаю, что просто прикидываюсь перед самим собой. Расставаясь с ним, я знал, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу пережить этого снова. Это меня просто прикончит. Потом он уходит на занятия, а я вдруг обнаруживаю, что мой телефон выключен. На автоответчике 15 сообщений, половина из которых от мамы. И мне целый час приходится всем перезванивать и убеждать их, что я в порядке. А потом ко мне заглядывает Джон. Я рад его видеть. Он всегда такой невозмутимый. Может, конечно, это все напускное, но какая разница. - Значит, вы с Брайаном снова вместе? – спрашивает он через некоторое время. - Да… Нет… Не знаю. Он хочет быть здесь, а я слишком устал, чтобы снова его выгонять. - Но ты не хочешь, чтобы он тут был? Я уже думал об этом прошлой ночью – и о том, как мне спокойно было с ним рядом. Но вчера, к тому времени, как он появился, самый ужасный мой приступ был уже позади. А завтра или в любой последующий день на такое везение рассчитывать не приходится. И я с содроганием представляю себе, как, должно быть, буду ему отвратителен, если он увидит меня таким. Я предупредил его, и он, кажется, примерно представляет себе, что нас ждет. И будь он на моем месте, я бы непременно вызвался за ним ухаживать. И все-таки думать о том, что ему придется видеть такое, невыносимо. Ему все это будет омерзительно. Но я просто не знаю, что делать. - Я слишком устал, чтобы что-то предпринимать. - Но я-то нет, - голос у него спокоен, как и всегда. Он не злится и не пытается к чему-то меня принудить. Просто предлагает свою помощь на случай, если у меня не хватает сил справиться с ситуацией. - Из-за тебя я чувствую себя каким-то инвалидом. Нет, все в порядке, думаю, я в состоянии сам разобраться. - Ладно. Почему вообще ты решил с ним порвать? - По множеству причин. Во-первых, ребенок. Во-вторых, после окончания университета он собирается переехать в Нью-Йорк. Ну и, наконец, сифилис. - У него сифилис? - Был. Не беспокойся. Я здоров. Он кивает так, будто бы это ему даже и в голову не пришло. - Ну, такого, наверно, было не избежать. Как говорится, у какого жеребца да не капало с конца? Я невольно разражаюсь смехом, и, конечно же, именно в этот момент домой возвращается Брайан. В руках он тащит кучу вещей. Видимо, собирается надолго здесь обосноваться. Джон, похоже, приходит к тому же выводу и вопросительно смотрит на меня, вскинув брови, безмолвно спрашивая, хочу ли я в итоге, чтобы он выпроводил Брайана. Но я лишь качаю головой. С Брайаном я разберусь сам. Хотя бы это-то я ему должен. И с той минуты все начинает стремительно катиться под откос. Следующим утром мне проводят очередную процедуру, а к вечеру я чувствую себя еще хуже, чем раньше. Кажется, я вот уже несколько часов торчу в ванной, на коленях поклоняясь фаянсовому божеству. Дверь я закрыл, но Брайан не преминул явиться в ванную за мной. Он подает мне смоченные холодной водой салфетки, чтобы вытирать лицо, и стаканы с водой, чтобы полоскать рот. А потом подкладывает мне под колени сложенное в несколько слоев полотенце. Поначалу мне очень хочется, чтобы он ушел. Мне так хреново физически, что еще и моральных терзаний от пережитого унижения я не вынесу. Но вскоре меня так накрывает, что мне становится уже наплевать. Брайан предлагает отвести меня в постель, но я боюсь, что запачкаю простыни. А если буду блевать в какую-нибудь емкость, ему потом придется ее мыть. У меня вообще есть в квартире хоть что-нибудь подходящее? И почему в такой момент мне в голову лезет всякая чепуха? В конце концов, на меня наваливается такая слабость, что я начинаю бояться отрубиться прямо в ванной на полу. И когда Брайан тащит меня в кровать, я сдаюсь и перестаю сопротивляться, а потом блаженно валюсь на матрас. Я так ему благодарен теперь за то, что он здесь. Никого другого рядом с собой я бы сейчас не вынес. И я почти умоляю его остаться со мной – на хуй гордость, на хуй достоинство. Я хочу только его – и никого больше. И он обещает, что не уйдет. Это эмоциональный шантаж, я знаю. Очень, очень низкий поступок. А все делается только хуже – намного хуже. Дни идут, а болезнь как будто все нарастает. И вскоре мне уже вообще ни на миг не становится лучше. Мне и одной рвоты хватало, но когда к ней присоединяется еще и понос, я начинаю думать, что если рак меня не доконает, терапия уж точно доведет дело до конца. В последнюю неделю я не то что чувствую, будто умираю. Нет, я реально очень хочу умереть. Я теряю счет дням и всему остальному. Большую часть времени, я может, и осознаю, кто я, где я и с кем я, но мне на это совершенно наплевать. Пока со мной Брайан. Он помогает мне в туалете и в душе. И он – единственный, кто мне нужен, и кого я хочу рядом. С ним я чувствую себя в безопасности. И я помню, что у меня были какие-то соображения против того, чтобы он тут находился, но теперь все они давно вылетели из головы. Под конец я все больше и больше убеждаюсь в том, что рак продолжает распространяться в моем теле. Потому что не может быть, чтобы вот так мне становилось лучше. Как может считаться лечением то, что только меня доканывает? Нет, я уверен, они ошиблись. Может быть, они удалили ту часть опухоли, которая была на яйце, но пропустили все остальное. И вдруг однажды радиотерапевт говорит мне, что сегодня моя последняя процедура. Серьезно? Я спрашиваю, означает ли это, что они опустили руки. Но она лишь смеется и отвечает, что я закончил полный курс лечения, и все прошло по плану. И, конечно, ничего не меняется. Весь вечер и всю ночь меня тошнит. Утром мне лишь слегка полегче, и следующий день тоже проходит без особых изменений. А потом я вдруг просыпаюсь и понимаю – все закончилось. Меня больше не тошнит, осталась только усталость. Удивительно даже, в какую эйфорию можно впасть только от того, что тебя больше не выворачивает. Я осторожно поворачиваюсь в постели, к Брайану. Он лежит рядом и смотрит в потолок, но, почувствовав мой взгляд, оборачивается. - Я это сделал. Он глубокомысленно кивает. - Да, ты это сделал. И к моему величайшему стыду я ударяюсь в слезы. Брайан дотягивается до тумбочки и подает мне платок. - Глупый пизденыш, - хрипло говорит он. А потом притягивает меня к себе и гладит по волосам. И от мысли, что он видел меня таким слабым, мне хочется кричать. Он никогда этого не забудет. И я тоже. Ни слез, ни того, что было раньше. Несколько дней я все еще чувствую себя очень уставшим. И понос все никак не прекращается, видимо, потому что радиация задела какие-то внутренние органы. Меня предупреждали, что это неизбежно – учитывая область облучения. Но теперь я хотя бы могу вставать с постели и несколько часов проводить на диване. А еще мне постоянно хочется пить. Ощущение такое, будто я неделями воды не видел. Дафни говорит, это от обезвоживания, и все наладится, если я буду и дальше пить помногу. Какое-то время я продолжаю питаться куриным супом, пока в один из дней не понимаю вдруг, что умереть готов за тост с арахисовым маслом. И чашку кофе. Брайан молча отправляется в Старбакс. К Рождеству я уже чувствую себя вполне здоровым. Как только закончатся праздники, я вернусь на работу и в ПИФА. Все случившееся теперь кажется мне чрезвычайно правдоподобным затяжным ночным кошмаром. Близкие засыпают меня подарками, а в праздничный вечер мы с Виком поднимаем тост за наше главное достижение в уходящем году – за то, что мы выжили. И Брайан все еще рядом. Он теперь меньше времени проводит в лофте, что и понятно, - он ведь несколько недель буквально прикован был к этому месту. Должно быть, он рад, что все, наконец, закончилось. Уверен, весь этот опыт стал для него настоящим адом. Но он обещал мне, что не уйдет, - вот и не уходит. Брайан не так часто дает обещания, но до сих пор ни одно еще не нарушил. Теперь, когда все закончено, он учится, как заведенный. И мне все больше кажется, что мы просто сосуществуем рядом друг с другом, как соседи. Мне в его присутствии ужасно неловко. Не только потому, что он видел меня в жутком состоянии, но и потому, что я этого не предотвратил. А должен был! Я ведь не хотел, чтобы на него все это сваливалось – как для своей, так и для его пользы. Но в критический момент у меня осталось лишь одно желание – чтобы Брайан был рядом. И я перестал думать о том, как это все на него подействует. Да что там, я практически заставил его со мной остаться. Разве у меня не было причин, чтобы попросить его уйти? Разве я не понимал, что он никогда не даст мне то, чего я хочу? А потом вот так взял и воспользовался преимуществом своей болезни? И вот теперь я в тупике. Я не могу попросить его уйти после всего, что он для меня сделал, но такая жизнь мне ненавистна. Он совсем отдалился от меня. Все время или сидит над учебниками или уходит на занятия – если, конечно, он, правда, ходит именно туда. Мы пытаемся разговаривать, но ни один из нас не знает, о чем говорить. Должно быть, сказать мне, что теперь, когда мне стало получше, он хочет вернуться к прежней жизни, ему мешают только вежливость и нерешительность. Но я должен признать, что как бы мне ни было неуютно от такой жизни, я благодарен за каждый отпущенный мне с ним день. Потому что когда он уйдет, он уйдет навсегда. А я трус. Трус и эгоистичный мудак. Я должен просто поблагодарить его за все и отпустить. И я это сделаю. Вот только подожду еще несколько дней. Вернусь на работу – и тогда скажу ему. Конечно, то же самое я говорил про Рождество. И про Новый Год. В канун Нового Года мы устраиваем в лофте вечеринку, и когда стихают фейерверки, Брайан меня целует. В первый наш с ним год я в это время был в больнице. Во второй мы вовсю трахались, когда пробило полночь. Но в последние два года Брайан всегда меня в этот момент целовал. Обычно к этому времени он уже успевал хорошенько выпить, а потому не переживал, что мы ведем себя как какая-то сладкая парочка. И оба раза я думал, что алкоголь помогает ему справиться с неловкостью. Но в этот раз мне кажется, что он позволяет ему легче преодолеть отвращение. Закончив поцелуй – к которому он подошел весьма тщательно – Брайан посылает Джону нахальную улыбку, и тогда я понимаю, что он просто метил территорию. Даже если он сам больше меня не хочет, это еще не значит, что он запросто уступит меня другому. С тех пор как я заболел, он не прикасался ко мне – не говоря уж о поцелуях. Иногда я смотрю на него, и меня охватывает такое вожделение, что трудно не броситься к нему в объятия. Но я не перенесу, если он меня отвергнет. А попросить его уйти не могу. Наверное, подсознательно я надеюсь, что он меня пощадит, - однажды просто сам соберет вещи и уйдет. Мне теперь лучше, так почему бы ему не уйти? Но я знаю, он ждет, чтобы я освободил его от обещания. И вскоре, чтобы придать мне стимул, он снова начнет выкаблучиваться. Это неизбежно. Не желать мне смерти – это не то же самое, что любить меня всем сердцем. И мне, правда, нужно собраться с силами и попросить его уйти прежде, чем он начнет мне это демонстрировать. Джон подходит ко мне и говорит, как он рад, что со мной все хорошо. А затем обнимает меня и целует в щеку. Вскоре после этого он уходит, и вечеринка постепенно начинает сдуваться. Все было дольно лихо, и трезвыми остались только мы с Беном и Виком – потому что нам нельзя пить из-за лекарств, и Линдси – потому что ей нельзя пить из-за беременности. Линдси сейчас похожа на бочку. Наверное, так кажется потому, что в обычной жизни она такая худющая. - Мне показалось, или Эммет клеился к Джону? - спрашиваю я, переодеваясь в домашние штаны перед сном. И слышу, как Брайан в ванной смеется. - Это ладно. Но к нему клеился еще и Тэд. - Правда? А я, должно быть, отвлекся. - Ну, ты не много пропустил. Это было не симпатично. Он выходит из ванной, совершенно голый и наполовину возбужденный. Я пытаюсь не пялиться на него, но он так ослепительно красив, а у меня так давно не было секса. И то, что он постоянно рядом, не слишком-то облегчает мне жизнь. Я почти все время его хочу. Он останавливается, смотрит на меня и ухмыляется. Я пытаюсь отвести взгляд, но глаза сами собой возвращаются к нему. И вдруг он шагает ближе и пальцем приподнимает мой подбородок. И целует меня, поначалу нежно, а потом все настойчивее и отчаяннее. У него в мгновение ока встает, и вот мы уже оба в постели, обнаженные. Мы хватаемся друг за друга, тискаемся, царапаемся. Шрам он уже видел – несколько раз помогал мне принимать душ, когда я от слабости едва держался на ногах и легко мог рухнуть и разбить голову о кафель. Но когда его руки и губы касаются меня там, я изо всех сил стараюсь не думать о шраме – и о том, что вместо яйца у меня теперь кусок пластика. Но он видел, как я блевал, видел и худшее. И я знаю, он непременно вспомнит о том, как все это было омерзительно. Если не прямо сейчас, так завтра утром. Я хочу этого. Хочу секса. Я хочу заняться сексом с Брайаном. Я хочу его. Но ничего не выходит. У меня твердеет, может, только на половину, и как бы он ни старался, больше ничего не происходит. Наконец, он сдается и с раздраженным стоном опрокидывается на спину. - Извини. Я ненавижу свое тело за то, что оно отказывается мне подчиняться. Как такое может быть – я возбужден до безумия, но при этом у меня не стоит? Мне и так не доставляло особой радости, что я не могу больше подрочить в душе. Но это же Брайан! Он однажды в три движения довел меня до оргазма, просто нашептывая сальности мне на ухо. - Все нормально. - Ничего не нормально. - Просто нужно время. Время. Разве не об этом я все время думал с тех пор, как узнал, что болен? Не о том, что у меня кончается время? Именно по этой причине я его и прогнал, так почему теперь что-то должно было измениться? Мне стало лучше, и он уже начал реже тут бывать. А это только заставит его задержаться, потому что теперь он захочет меня «починить». Но когда я, так сказать, снова окажусь на коне, он вернется к своему прежнему поведению. Начнет снимать парней и вести себя так, словно он ни с кем не связан. И я не смогу даже винить его за то, что он отказывается признавать наши отношения, потому что сам с ним порвал. А теперь я даже не могу дать ему то единственное, что у нас всегда хорошо получалось. Я мог бы обойтись всеми остальными составляющими отношений, но насчет него что-то сомневаюсь. Нужно сказать ему, что он не обязан оставаться и приводить меня в порядок. Но я не могу. Я просто не могу, потому что знаю, что когда он уйдет, это убьет меня. Может быть, можно подождать еще несколько дней… Я отворачиваюсь от него и пытаюсь не заплакать.

***

Я ему не доверяю. Нет, не так. Я не доверяю этой ебучей болезни. Я вижу, что ему становится лучше, но где-то на задворках сознания всегда гнездится страх, что это временно, что болезнь вернется, как только я слегка расслаблюсь. Может быть, теперь он всегда будет со мной. Я же до сих пор каждый раз, оказавшись с ним в машине, проверяю, пристегнул ли он ремень безопасности. Когда ему становится лучше, поначалу я так занят его физическим состоянием и собственным облегчением, что не замечаю перемен. Понятно, что мы не трахаемся, как бы трудно это для меня ни было. Я знаю, что такого типа операции сказываются на сексуальной жизни, он сам мне это сказал, и я изо всех сил стараюсь быть терпеливым. Но находиться с ним рядом и не трахаться – страшно мучительно. Он такой красивый. Иногда я смотрю, как он идет через комнату, занятый какими-то своими делами, и с трудом отвожу глаза, потому что мне хочется наброситься на него и затрахать до бесчувствия. И потому я не сразу понимаю, что физически мы вообще никак не контактируем. После аварии он все время цеплялся за меня, прижимался, не хотел выпускать моей руки, садился чуть ли не на колени. А я не слишком возражал. На самом деле, мне нравилось, что я могу что-то для него сделать. Но теперь все иначе. Даже от случайных прикосновений он шарахается, как от чумы. Не говоря уж о том, что мы больше не принимаем вместе душ. Он всегда это любил, блядь, я сам всегда это любил. И постепенно я прихожу к выводу, что когда он попросил меня уйти, он именно это и имел в виду. Я-то обманывал себя, списывая все на болезнь. А он на самом деле просто решил, что с него хватит. Может, из-за сифилиса или из-за ребенка. Или из-за Джона. Он, похоже, постоянно тут крутится, особенно когда меня поблизости нет. Но стоит мне вернуться домой, как Джон тут же сваливает. Знаю, я типа как слишком много об этом думаю. Я просто все надеюсь, что что бы его ни мучило – это не желание быть с кем-то другим. Все остальное можно поправить, и я сам этим займусь. Для начала я не буду больше просто пожимать плечами и уходить. Неделя – или сколько там – после того, как он меня выгнал, и так-то была не лучшей в моей жизни, но мысль о том, что я могу потерять его навсегда, заставила меня окончательно пересмотреть свои приоритеты. И признать, что до того, как все это с нами случилось, они были слегка вывернутыми. Честно сказать, даже не слегка. Джастину больше не нужно, чтобы я оставался рядом. Он уже вполне способен сам о себе позаботиться. И раз он не просит меня уйти, значит, он этого и не хочет, так? Но тогда почему он так отдаляется? Он что, боится, что стоит ему ко мне прикоснуться, и я тут же на него наброшусь? Вообще-то, если вспомнить мое прошлое поведение, у него есть причины так думать. Так что, ладно, я буду терпелив. Наверно, он еще не готов. Все достигает критической точки в новогоднюю ночь. В полночь я целую Джастина. Я всегда так делал. Это, наверно, осталось с детства. Бабушка всегда говорила, что год надо заканчивать так, как хочешь начать следующий. К этому времени я успел уже выпить, и это помогает мне перебороть страх, что он меня оттолкнет. А потом я просто не могу остановиться. И Джастин, спасибо, блядь, господи, кажется, тоже весьма увлекается процессом. А когда все заканчивается, я получаю приятный бонус, - Джон, оказывается, все видел. Так-то, это преподаст ему урок. До конца вечеринки я все гадаю, изменится ли теперь что-нибудь. Ну что ж, никогда не узнаешь, пока не попробуешь. Я выхожу из ванной, и Джастин смотрит на меня, не отрываясь. До сих пор, как бы я ни фланировал по лофту в чем мать родила, он всегда отводил глаза, так что я на время сбавил обороты. Но сейчас он кажется очень заинтересованным. От облегчения губы мои растягиваются в ухмылке, но тут я замечаю, что в его штанах пока нет выпуклости. Это меня слегка сбивает с толку. Мне немного странно находиться в такой ситуации: раньше никогда такого не бывало, чтобы я хотел кого-то больше, чем он меня. Но остановиться я все равно уже не могу, приходится наброситься на него с поцелуями, а он отвечает вроде как тоже очень страстно. Впервые мне удается как следует рассмотреть – и потрогать – шрам и мошонку. Все не так плохо. Со временем шрам поблекнет и станет почти незаметным. Это не изъян, это символ того, что он выжил. Как я могу быть этому не рад? Я целую его везде, лижу и сосу, но не добиваюсь никакой реакции. У него не встает. Он предупреждал меня об этом, но мне кажется, ему просто нужно заново привыкнуть к прикосновениям. Может быть, там все еще слишком чувствительное? Все получится, все будет в порядке! Но нет. В конце концов, мне приходится признать поражение. Сегодня этого просто не случится. А я так охуенно возбужден! Не то чтобы у меня не было секса с тех пор, как все это началось. Был, конечно. Я не искал этого, но если парни предлагали что-нибудь интересное, я соглашался. По крайней мере, с тех пор, как ему стало лучше. А до того любому парню, наверно, пришлось бы усесться на меня верхом и сорвать одежду, чтобы донести, чего он от меня хочет. Я просто весь был погружен в свои мысли и ничего не замечал. Линдси на занятиях кивала мне на каких-то парней и все не могла понять, почему сразу по окончании лекции меня просто сдувало с места. Так трудно что ли было допетрить, что я просто хочу поскорее добраться до дома и убедиться, что с ним все в порядке? Но это же Джастин. Во-первых, он всегда заводит меня до безумия, даже не прилагая к этому никаких усилий. А во-вторых, секс с Джастином – это нечто иное. Он одновременно и круче и нежнее. И означает он совсем другое. Вернее, он просто что-то означает – и точка. Я убеждаю его, что ему просто нужно время. А что еще мне сказать? Не могу же я спросить, не во мне ли дело, и тем самым открыть ящик Пандоры. Но когда он отворачивается от меня, я и так получаю ответ. Думаю, все дело просто в моем упрямстве. Пусть сам мне скажет! Иначе я не отступлюсь. В следующие недели мы еще несколько раз пробуем заняться сексом – но безуспешно. И он все время какой-то неподатливый, как будто на самом деле вовсе меня не хочет. Ну, пока он открыто мне все не выскажет, я никуда не уйду. Но все время думаю, интересно, а с Джоном у него что-нибудь получилось бы? А, может, у них уже все получилось? У меня никогда, никогда не было проблем с тем, чтобы удовлетворить парня, с которым я занимаюсь сексом. Так что дело, должно быть, в том, что я Джастину больше не нравлюсь. И мне из-за этого все время как-то нехорошо. Когда в конце января мне звонят из «Кеннеди и Лайонс» и приглашают на собеседование, я удивляюсь больше всех. Я-то думал, что упустил свой шанс, чуть не заразив их представителя ЗППП. Лайонс, конечно, не стал бы об этом распространяться, но, вероятно, у него в компании есть какое-то влияние. И я думал, он примет все меры, чтобы никогда больше меня не видеть. Неужели я реально так сильно впечатлил его начальство? Если так, то это еще одна вещь, которую сделал для меня Джастин. Потому что меня бы в жизни не позвали на эту работу, если бы он когда-то не объявил всему миру, что кампанию для «Браун Атлетикс» разработал я. И да, похоже, они там и правда от меня в восторге. Я провожу в Нью-Йорке три дня. И тут для меня все прекрасно организовано и заранее оплачено. А на собеседовании меня не покидает ощущение, что они давно уже приняли решение в мою пользу, даже раньше, чем меня увидели. Адам Лайонс сейчас в командировке, чему я страшно рад. Обе ночи в Нью-Йорке я до утра таскаюсь по клубам. Эй, я молод, я могу трахаться ночь напролет, а наутро блестяще проявлять себя на собеседовании. Сидя в самолете с контрактом в кармане я мысленно прикидываю варианты дальнейшего развития событий. Уехать в Нью-Йорк было моей мечтой с шестнадцати лет. С тех пор, как я впервые побывал там у Вика вместе с Дебби и Майклом. Когда Вик болел, а я сидел у его постели, мы часто с ним об этом разговаривали. Он любит этот город, и все же неоднократно повторял мне, что в жизни есть вещи и поважнее, чем место проживания. Тогда я этого не понимал, но сейчас, кажется, понимаю. Я дважды едва не потерял Джастина – или трижды, если считать то время, что мы были не вместе, - и это заставило меня серьезно задуматься. Больше месяца в голове у меня крутилось только одно - пожалуйста, пусть он не умрет! Это была уже знакомая мантра, и именно она заставила меня понять, как сильно я хочу быть с ним рядом. Я всегда этого хотел, если быть честным, - почти с первого дня знакомства. Это пугает меня до усрачки, потому что дает ему надо мной огромную власть. И думать, что мое счастье больше не зависит от меня одного, невыносимо. Но какие альтернативы? Бороться с собой и в итоге чувствовать все то же самое? Я занимался этим четыре года, и ничего не вышло. Потому что, от того, что я не с ним, от того, что притворяюсь, будто не люблю его, - мне не становится менее страшно. Я от этого только на вид кажусь сильнее. А когда это меня волновало, как я выгляжу в глазах других людей? И вот оно, я это сказал, пусть даже только мысленно. Я люблю его. Это было не так страшно. На самом деле, подсознательно я давно уже знаю, что это правда. Так почему я тогда этому противлюсь? Ничто иное не принесет мне счастья. Я испробовал все, я уже практически сдался, и просто хотел прожить на всю катушку свой последний год в колледже. А потом я бы сменил приоритеты, и на первом месте стали бы работа и Джастин. Я почти уже принял решение, и это далось мне не так уж трудно. Особенно после того, как я пару раз заскучал прямо во время отсоса. Если мне скучно, если этого больше не достаточно, зачем я продолжаю этим заниматься? Да я легко могу все это бросить, если так нужно. Я не знаю, будем ли мы с Джастином вместе вечно, я не могу дать никаких гарантий, и он, разумеется, не может их дать тоже. Все, что я могу сказать, - это что я люблю его и хочу быть с ним до тех пор, пока мои чувства будут оставаться прежними. И, конечно, до тех пор, пока он будет меня любить. Если только он все еще меня любит… Итак, когда он поедет в Нью-Йорк заниматься живописью, я могу отправиться туда вместе с ним, и все у нас будет прекрасно. А если он не захочет брать меня с собой, я все равно смогу туда переехать и осуществить хотя бы часть своей мечты. Но что, если он хочет быть со мной, но не хочет в Нью-Йорк? Что ж, тогда мне придется просто стиснуть зубы и остаться в Питтсбурге. Вместе с ним там будет не так уж плохо. Я хочу в Нью-Йорк, но быть с Джастином я хочу больше. Еще недавно я посчитал бы это жертвой. Но теперь я думаю, что это всего лишь компромисс, а когда ты не один, тебе порой приходится идти на компромиссы. Мне нужно правильно расставить приоритеты. И если придется выбирать, Джастин победит безоговорочно. Входную дверь я умудряюсь открыть ровно в тот момент, когда Джастин выпутывается из объятий Джона. Они стоят посреди лофта. Не похоже, чтоб они тут трахались, потому что вид у Джастина скорее расстроенный, чем возбужденный. Или, может, они попытались трахнуться, но пришли все к тому же плачевному результату. Ну хоть какое-то утешение. Или нет, потому что вообще-то меня это нисколько не утешает. Оставляю сумку у двери на случай, если придется по-быстрому сваливать, и шествую в кухню. - Простите, ребята, я вам помешал? Мне уйти, чтоб вы могли продолжить? Джон смотрит на Джастина. - Хочешь, чтоб я остался? - Нет, я позвоню тебе позже. Джон улыбается ему и направляется к выходу. Притом у него хватает наглости на ходу улыбнуться и мне тоже. Хотелось бы мне разглядеть в его ухмылке злорадство, но нет, он улыбается мягко и дружелюбно. Вот поэтому я всегда и старался держать свои чувства при себе. Потому что стоит только что-то показать, как люди принимаются реагировать – насмехаться над тобой или сочувствовать, вот как сейчас. А я реально не способен этого выносить. Куда проще вести себя, как засранец, и заставлять всех вокруг тебя ненавидеть. Джастин подходит ближе и останавливается рядом с одним из стульев у кухонной стойки. - Он просто обнял меня, чтобы подбодрить. - Можешь обниматься с кем хочешь. - Я знаю, - вздыхает он. – Ты никогда не оставлял у меня ни малейших сомнений на этот счет. - А что, было бы лучше, если бы я говорил тебе, что делать? - Было бы лучше, если бы тебе было не наплевать. - Почему это? Разве это бы что-нибудь изменило? Или тебе было бы веселее, если б я бесился? - А это так? Я медлю с ответом. Наливаю себе кофе, кладу в кружку сахар и отхлебываю глоток. Разве меньше часа назад я не решил сделать все, что в моих силах, чтобы быть с Джастином? Ну так вот он, мой шанс. Только все чувствуется иначе теперь, когда я уверен, что мои слова уже ничего не изменят. И я не стану выворачиваться наизнанку без толку. Даже ради Джастина. - Почему бы тебе просто не сказать мне то, что ты должен сказать? - Потому что мне не особенно хочется этого говорить. Вид у него расстроенный, а это значит, мне не понравится то, что он скажет. Будто бы я и без того этого не знал. - Тогда не говори. Я тебя не заставляю. Разговорам придают слишком много значения. - Может, для разнообразия, ты заговоришь? Я фыркаю. - Разве я только что не сказал, что разговорам придают слишком много значения? - Ты получил работу? - Конечно. - Когда начинаешь? - Контракт вступает в силу в июле. Он кивает и указательным пальцем сгребает в кучку рассыпанный по стойке сахар. А затем снова разравнивает его ладонью и рисует на поверхности круг. А я смотрю на него, как загипнотизированный, и изо всех сил стараюсь, чтобы в голове и внутри у меня стало пусто. Нет ни одного шанса, что этот разговор пойдет в том направлении, в каком мне хочется. - Значит, ты принял решение? Он не смотрит на меня, а это никогда не предвещало ничего хорошего. - Более-менее. - Я горжусь тобой, Брайан, и я счастлив за тебя, потому что знаю, как давно ты этого хотел. В конце этого предложения слышится «но». Я жду и жду, когда он его закончит, но пауза тянется как будто вечность. Просто уже избавь меня от мучений. Я из-за тебя пиздецки нервничаю. - … но я не стану сидеть и ждать, когда ты уедешь. Я не поставлю свою жизнь на паузу еще на шесть месяцев. Ну вот, он это сказал, и я немедленно срываюсь с цепи. Это просто условный рефлекс. - О нет, конечно же, нет. Как на это посмотрит Джон? Джастин ребром ладони толкает сахар в мою сторону. Он как будто швырнуть в меня им хотел, но сахар слишком легкий и пролетает едва половину стойки. Повезло еще, что он не вертел в руках что-нибудь тяжелое. - Ради бога, блядь, не мог бы ты заткнуться насчет Джона? - Я бы заткнулся, но он же все время здесь, не так ли? Особенно, когда меня нет. Джастин начинает закипать. - Брайан, я совершил ошибку! Я не должен был заниматься с ним сексом, и я за это уже извинился. И да, я признаю, что переспал с ним еще один раз – уже после того, как мы с тобой расстались. Он хорошо ко мне относится, он любит меня, - а это большее, чем ты когда-либо… - он очень быстро снова берет себя в руки. – Извини. Я не хотел кричать. Ты был великолепен, когда я болел. Прямо как после аварии. Но я не могу болеть постоянно. Мне нужно, чтобы тебе было до меня дело, и когда я здоров. Мне нужно больше, Брайан. Намного больше. И я знаю, что ты к этому не готов, и что это не твоя вина, но у меня больше нет времени тебя ждать. Прости. Он замолкает и смотрит на меня в ожидании ответа, а я никак не могу переварить то, что он сказал. Я не совсем его понял, но он, кажется, ничего добавлять не собирается. Означают ли его слова, что он нашел кого-то другого, кто сможет дать ему то, что ему нужно? Или что он дал бы нам еще шанс, если бы я стал вести себя иначе? Так уже слишком поздно или еще нет? - Значит, дело не в Джоне? Его лицо меркнет, словно я отпустил какую-то глупую шутку или неуместный намек. - Нет, Брайан, дело не в Джоне. Да и не было никогда. Но это все, что тебя волнует, правда? Что я могу кого-то себе найти. Что тебя можно заменить. Твое эго этого не вынесет. Ты поэтому все еще здесь, да? Я тебе нужен, только когда ты думаешь, что у меня появился кто-то еще? Тебе все время нужно доказывать, что лучше тебя никого нет. Ну так состязания не будет. Ты победил. Ты для меня все еще самый лучший. Всегда был и, наверное, всегда будешь. Мои поздравления. Он разворачивается и идет в ванную, а я изо всех сил пытаюсь сохранить самообладание. Это вот сейчас было – «прощай», правильно? Только он не может сказать все по-нормальному. Ему нужно облечь все в какое-то странное, охуенно запутанное, длинное, замысловатое… Ты для меня все еще самый лучший. Так. Стоп! Это не было «я счастлив с другим, пожалуйста, уходи», это было «я не счастлив с тобой, пожалуйста, уходи». Спасибо, блядь, господи! Наплевать мне, если он думает, что я все проебал. Я был бы полным идиотом, если бы сам этого не понимал. Но пока он не сказал, что хочет быть с кем-то другим, я все могу изменить. Когда я вхожу в ванную, Джастин в душе. Ну конечно, это его безопасное место. Он не слышит, что я вошел, пока я не ору, перекрывая шум воды: - Так ты едешь в Нью-Йорк или нет? Он оборачивается и изумленно смотрит на меня. - Что? Я открываю дверь душевой кабины и вхожу внутрь, едва успевая скинуть на пороге ботинки. - Что ты делаешь? Ты весь промокнешь! - Ага, от воды обычно промокают. Ответь на мой вопрос. Ты собираешься ехать в Нью-Йорк? - Зачем бы мне это? - Потому что ты хочешь быть художником в Нью-Йорке, где для этого есть все возможности. И потому что про тебя написали в «Арт Форуме». - Одна статья вряд ли прославит мое имя. На самом деле, у меня больше шансов стать художником здесь, где конкуренция ниже. В Нью-Йорке я пойду ко дну, как топор. - А я хочу поехать. - Я знаю. Ты не мог бы дать мне спокойно помыться? - Нет, ты не знаешь! Я пошел на собеседование, потому что думал, что ты уезжаешь в Нью-Йорк. Я думал… Я надеялся… что мы поедем вместе, снимем квартиру вместе, будем жить вместе… как пара. Он ошарашено на меня смотрит. - Я ведь только парень, с которым ты трахаешься больше одного раза, пом…? - Ох, ебаный свет, Джастин, не будь же таким пизденышем! Ты отлично знаешь, что я имел в виду, когда это говорил. Я знаю, ты тогда понял. Не притворяйся, что нет. - Вообще-то, я думал, что понял, но с тобой ведь никогда нельзя быть уверенным, правда? Мне всегда приходится гадать, истолковывать, считывать подтекст, а потом переводить на язык обыкновенных людей. И я устал от этого, Брайан. Скажи, что ты имеешь в виду. Скажи мне, что ты чувствуешь. И не отрекайся потом от своих слов перед нашими друзьями. Не думаю, что я слишком многого прошу - после четырех-то лет. Раз ты считаешь, что я разглядел в этих твоих словах какой-то смысл, почему ты не можешь просто этого сказать? Разве это ругательство, которое нельзя произносить вслух? Я толкаю его к стене душевой, прижимаюсь к нему всем телом и наклоняюсь к его уху. Так будет проще, хоть мокрая одежда и липнет к спине. - Я имел в виду, что ты - мой партнер, что ты - парень, с которым у меня отношения, заходящие куда дальше, чем какой-то ничего не значащий трах. Что ты – единственный человек, с которым я хочу быть. Я имел в виду, что люблю тебя. И потому что это Джастин, а с Джастином никогда не знаешь наверняка, я чуть-чуть отклоняюсь, смотрю ему в глаза и повторяю: - Я люблю тебя. Он на секунду прикрывает глаза, а затем обхватывает меня руками за шею и целует. Да! Хотелось бы мне зайти дальше, но пока обойдемся и поцелуем. Я прижимаю его к стене, так что, решив остановиться, он слегка меня отталкивает. И мне приходится приложить усилия, чтобы выпустить его. - Спасибо, что сказал это. Но, прости, этого не достаточно, - он подныривает мне под руку и выходит из душа. Вот теперь я цепенею, если не сказать больше. Разве не этого он всегда хотел? Признания в чувствах, согласия, совместной жизни? Этого не достаточно? Какого хуя? Внутри вспыхивает досада, но я заталкиваю ее подальше, чтоб не взорваться. Я этого не сделаю, не после того, как зашел так далеко. Так что я просто выключаю воду, стягиваю мокрую одежду и бросаю ее на полу в душе. Джастин стоит у двери, обернув полотенце вокруг бедер, и готовится ко второму раунду. - Чего еще ты хочешь? – я тоже оборачиваю полотенце вокруг бедер. Раньше в процессе споров нагота никогда меня не смущала. Скорее даже давала мне преимущество, но сейчас я и без того чувствую себя слишком открытым. - Просто сказать - легко. Ладно, для тебя это было нелегко, но это всего лишь слова. И я признаю, до того, как я заболел, мне бы хватило и этого. Но теперь мне нужно больше. - Больше? Ладно, как насчет такого? Я люблю тебя. Я влюблен в тебя. Я хочу тебя. Я хочу быть с тобой. Ты прекрасен. Ты умен. Ты забавный. Ты свет моей жизни, суть моего существования. Моя жизнь без тебя ничего не стоит. Ты единственный. Ты дополняешь меня. Ох, ебучий случай, Джастин, будь так любезен, прекрати это, пока у меня пизда не отросла. Я не могу больше ничего из себя выжать. Ну да, я попытался, но это просто не мое. И все равно на всех моих словах лежит заметный налет сарказма. Он фыркает, а затем мягко улыбается. - И я тебя люблю. Ты даже не представляешь, как сильно. Но ты не понимаешь, в чем суть. - Отлично. Потому что не думаю, что долго так продержусь. Так в чем же суть? - Суть в том, почему ты это говоришь. Ты думал, что потеряешь меня и, может, немного испугался, а теперь готов говорить все, что, по твоему мнению, я хочу услышать. Но мне нужно, чтобы ты сам этого хотел. Не потому, что я болен, или потому, что Джон показался тебе угрозой. Ты всегда хочешь меня тогда, когда не можешь получить. Тебе просто нужно знать, что я для тебя доступен в любое время. Но я не могу все время болеть или находить приятелей по койке, чтобы ты пугался и начинал ходить вокруг меня на цыпочках. Я хочу, чтобы твои слова что-то значили, даже когда со мной все хорошо. Каждый день. - Я согласен. - Ага, а теперь ты еще предложение мне сделаешь, - он как будто на минуту даже пугается. – Не надо. Просто не надо. Я не о таких обязательствах говорю. Это большое облегчение, потому что жениться на нем я ни при каких раскладах не собираюсь. Всему есть предел. Но вот теперь я и правда растерян. Я что-то уже вообще не понимаю, чего он хочет. И я вскидываю руки, как бы говоря: «Какого хуя тогда?», а потом снова их роняю. - Брайан, я люблю тебя и ты меня любишь, но чтобы быть вместе, мы должны хотеть одного и того же. Иначе любви будет недостаточно. Я всегда делал тебе поблажки, потому что ты был очень молод. Но теперь мне тридцать три, я во второй раз в жизни чуть не умер, и я просто не хочу больше ждать. Если я сейчас не попытаюсь найти того, что мне нужно, у меня, может быть, уже никогда этого не будет. Я мог бы и дальше ждать, когда ты вырастешь, и, может быть, никогда этого не дождаться, но прозвенел уже второй тревожный звоночек. И я подумал, что, может быть, на этот раз мне не стоит его игнорировать. Может быть, времени больше нет. - Тогда скажи мне, чего ты хочешь, и мы это добудем. - Я… - он чуть наклоняет голову к плечу и задумчиво на меня смотрит. - Нет, сначала ты. Он мне не доверяет. Все еще думает, что я все это говорю только потому, что он хочет это услышать. И в чем-то он прав, я бы в жизни не произнес этого вслух, если бы не чувствовал, что так нужно. Но это не значит, что сам я так не думаю. И вот сейчас у меня ощущение, словно я прохожу самый важный в своей жизни тест. И мне очень хочется просто выпалить то, что его порадует, и оказаться в безопасности. Вот прямо сейчас я ради него готов делать, что угодно, и быть, кем угодно. Но в перспективе это только отодвинуло бы наши проблемы на более долгий срок. - Я хочу просыпаться с тобой по утрам. Я хочу проживать день, зная, что вечером и ночью мы будем вместе. Я хочу вместе жить. И я хочу поехать в Нью-Йорк, и чтобы ты поехал со мной. Но если ты не хочешь ехать, я выживу и здесь. Он качает головой. - Я не хочу, чтобы ты что-то делал только ради меня. Я хочу, чтобы ты делал то, что хочешь сам. Не хочу, чтобы ты ради меня менялся. - Я знаю. Ты никогда не пытался меня изменить. Чтобы найти подходящего человека, нельзя просто взять кого попало и слепить из него то, что тебе нужно. Можно только найти того, кто уже тот, кто тебе нужен. Ты всегда знал, что мы отлично друг другу подходим. И просто ждал, когда все кусочки пазла встанут на место. И вот теперь так и есть. Скажи мне, чего ты хочешь, и я отвечу, подходит ли это мне. - Я хочу быть с кем-то, кто хочет быть только со мной. Я хочу, чтобы меня было достаточно. - Вот этого? - В основном, да. Ну и плюс к тому, чтобы этот человек это признавал. - И никакого левого траха? - И никакого левого траха. - Джастин, есть вещи, которых я не могу тебе обещать. Я не могу обещать, что однажды мои чувства к тебе не изменятся. Сейчас мне это кажется невозможным, но обещать я этого не могу. И ты не можешь, если будешь честным. Я не могу обещать, что со мной будет легко уживаться. И я не могу обещать, что никогда не трахну другого парня. Сейчас мне кажется, что мне не захочется, но ни ты, ни я не можем заглянуть в будущее. И я не хочу, чтобы случайный промах все разрушил просто потому, что мы сегодня дали обещания, которых не сможем сдержать. - Поясни, что значит «случайный». - В смысле? - Поясни, что значит «случайный промах», потому что я не дам тебе карт-бланш на то, чтобы ты продолжал вести себя в том же духе. - Я больше не буду отправляться на охоту. Я не стану искать случайного траха. И я хорошо подумаю, прежде чем соглашаться на чье-либо предложение. - Мне казалось, ты каждый день получаешь предложения. - Да, и помногу. Но снимать парней для меня не необходимость. Я просто всегда это делал. Особо не задумываясь. Ты был прав: я боялся и не слегка боялся, а охуенно сильно. Но все, что мне нужно было сделать, это открыть глаза и увидеть то, что у меня уже есть. Он мягко улыбается, а затем становится серьезным. - А если у меня никогда больше не встанет? - Встанет. - А что, если нет? - Да сколько тебе? Пять лет? В том крайне маловероятном случае, если твой член навсегда выбыл из игры, мне придется поставить тебя в известность, что в будущем тебе предстоит часто отсасывать. - Тогда ты будешь снимать парней? - Господи, Джастин… да, тогда буду. Утверждать что-то иное было бы нереально, тебе не кажется? Он несколько раз кивает. Он всегда смотрит фактам в лицо, так что, не думаю, что мой ответ его удивил. Может быть, это был вопрос с подъебкой, - почти в прямом смысле. - Я чувствую себя нечистым. - Что, прости? - Я типа как себе отвратителен. Когда я болел, меня постоянно выворачивало. Раз или два я даже заблевал самого себя. И… Мне непонятно, как ты вообще можешь на меня смотреть. Не говоря уж о том, чтобы трогать. Иногда он реально жалок. Как можно быть настолько красивым и одновременно иметь дохуищи проблем с восприятием собственного тела? - Не знаю, стоит ли это говорить, потому что я выгляжу чокнутым каким-то, но ты мне нравился, даже покрытый рвотой. Ладно, не в тот момент, когда был покрыт рвотой, но потом, в душе, - я развожу руками. – Я парень. Я не могу смотреть на тебя и не думать о том, как бы тебя трахнуть. Он смеется. - Извращенец. - Ты любишь извращенцев. - Я люблю тебя. Приятно слышать, как он так уверенно это произносит. Он уже говорил это раньше, раз или два, но всегда очень настороженно. А мне, наверное, хотелось думать, что он не уверен в своих чувствах, а не в моей реакции на его слова. И, в общем-то, он совершенно справедливо боялся того, как я могу отреагировать. Я не был к этому готов. Не к его чувствам, а к своим собственным. Потому что тогда мне пришлось бы как-то уживаться не только со страхом, что все когда-нибудь закончится, но и с осознанием того, что я в душе несколько более консервативен, чем хочу казаться. Давно уже прошли те времена, когда смотреть, как он трахается с другими или хотя бы знать об этом, казалось мне возбуждающим. Теперь я знаю, что нельзя отталкивать свое счастье из страха, что когда-нибудь оно закончится. Потому что теперь мне известно, что в итоге сожалеешь только о собственной трусости, а не о том, что позволил себе что-то чувствовать. Я придвигаюсь к нему вплотную и склоняю голову, ожидая, что его губы встретят мои на полпути. Поцелуй выходит нежным и в то же время отчаянным. В обычное время мы бы вот с этого места начали трахаться, как одержимые. Но сейчас это невозможно, и нас обоих это из себя выводит. Я и не знал, что он переживал от того, что я видел его больным и слабым. Сам-то я об этом и не думал. Для меня все это было лишь частью болезни, которая пугала меня до безумия, а потом закончилась – и я вздохнул с облегчением. Но, может быть, часть проблемы как раз и заключается в том, что я не понимал или умышленно игнорировал множество вещей. Мне всегда нравилось, что мне не нужно многое ему говорить, например, что я чувствую или как представляю себе свою дальнейшую жизнь. Я делал слишком много допущений. Наверное, так мне было проще мириться с тем, что я против своей воли хочу чего-то недостижимого. Теперь-то я знаю, что недостижимым это становится, только если случается самое худшее. Но он поправился – и, значит, нет ничего такого, чего бы мы вместе не могли достичь. Он чуть-чуть отклоняется, приглаживает волосы у меня на затылке и улыбается: - Когда все кусочки пазла встанут на место? Как ты только это придумал? Это умно. Я прикусываю губы, потому что теперь, когда все позади, мне становится немного неловко. И первое мое побуждение, конечно же, тут же замкнуться и сделать вид, что я ничего такого не говорил или, по крайней мере, не имел в виду. Но нет, так не пойдет! Мне нужно научиться доверять Джастину свои чувства, потому что я знаю, что ему – можно. До сих пор он всегда был с ними очень чуток. Так что я просто улыбаюсь ему в ответ и прижимаюсь лбом к его лбу. - Научился у мастера.