Раб, который не хотел подчиниться

      Лютфи-паша вернулся поздно. В доме уже зажгли свечи, бóльшая часть прислуги готовилась ко сну. Отказавшись от ужина, паша сразу же направился в покои жены. Шах была занята вечерним туалетом: расчёсывала волосы, строго рассматривая своё отражение в огромном напольном зеркале с резной рамой.       — Что-то случилось? — она обернулась к мужу. — Ты задержался дольше обычного.       — Под вечер гонец из столицы привёз радостное известие — Хатидже-султан снова выходит замуж. Впрочем, ты, наверное, уже давно об этом знала?       — Нет, не знала, — отозвалась Шах, не прерывая своего занятия. — В последнее время наша с сестрой переписка почти сошла на нет. Теперь этому есть объяснение. Где уж ей найти время на письма.       — Странно, что она с тобой не поделилась. А ведь свадебные торжества состоятся всего через два месяца.       — И кто же этот счастливый избранник?       — Ни много ни мало — великий визирь Ибрагим-паша.       Тускло блестящий гребень на мгновение замер в руке султанши.       — Вот как? Неожиданный выбор, если учесть низкое происхождение будущего дамата, — сухо произнесла она.       Лютфи присел рядом с женой.       — Происхождение его не красит, но он богат, прославлен в битвах, занимает высшую государственную должность, а уж прочих званий и титулов, которыми наделил его повелитель, просто не счесть, — в голосе Лютфи послышалась едкая ирония. — Мой шпион во дворце пишет, что якобы Хатидже-султан воспылала такой страстью, что упала в ноги валиде-султан и самому повелителю и мольбами вынудила их дать согласие на брак.       Шах молчала, продолжая водить гребнем по идеально расчёсанным волосам.       — Мы несколько раз сталкивались в военных походах. Самоуверенности паши хватит на десятерых. Поразительно, как обычному невольнику удалось подняться так высоко. Даже будучи просто хранителем султанских покоев, он бесцеремонно совал нос в дела Совета Дивана. И вот теперь этот брак с Хатидже-султан. Надеюсь, повелитель знает, что делает, хотя при дворе уже давно поговаривают, что он просто ослеплён этим своим Паргалы.       — Не стоит сомневаться в мудрости нашего повелителя, — прервала тираду мужа Шах. — Пусть Паргалы когда-то был рабом, но теперь он великий визирь, и этого достаточно.       — Конечно-конечно, — поспешил согласиться тот. — Чувства Хатидже важны, но без политической выгоды султан не дал бы согласие на брак сестры с человеком низкого происхождения.       В покоях госпожи воцарилась тишина.       — Ты сегодня так хороша, душа моя, — произнёс Лютфи-паша совсем иным тоном и провёл рукой по плечу жены, прикрытому чёрной кружевной накидкой.       — Если позволишь, я хотела бы остаться одна. Мы ездили на открытие мечети в отдалённую деревню, я полдня провела в седле на солнцепёке и очень устала. Давно легла бы спать, но ждала тебя, чтобы пожелать спокойной ночи.       — Моя дорогая Шах, — Лютфи улыбнулся. Даже если он и был разочарован, то совершенно не подал виду.—Ты неисправимо рвёшься ездить верхом, хотя в некоторых случаях карета была бы гораздо уместнее для жены губернатора и сестры самого падишаха. Отдыхай, моя госпожа, до завтра.       Поцеловав жену в лоб, он удалился.       Шах вздохнула и закрыла глаза. Она перестала держать гордую осанку и вмиг осела словно под тяжким бременем. Дорого же ей дался этот фальшивый тон, которым она говорила с мужем, это лицемерное безразличие. Инкрустированная шкатулка, давний подарок валиде, которую Шах держала под замком в ящике стола, была заполнена письмами от Хатидже. На протяжении нескольких месяцев они шли невиданным доселе потоком. Сестру переполняли чувства такой силы, что она писала не переставая даже Шах, той, которую считала слишком чёрствой и скупой на эмоции, слишком земной и холодной. Шах-султан развернула один из свитков:       «Сестра, вот и сбылось то, о чём я с замиранием сердца мечтала на протяжении долгих месяцев. Мои мысли, то робкие, то отчаянно смелые, то — что уж скрывать — просто запретные, уносили меня прочь от повседневности, в которой я не могла и рассчитывать на то, что всё сокровенное когда-либо сбудется. И что же? Наш дорогой брат дал согласие на мой брак с Ибрагимом! Он знает, что в жизни нет ничего более ценного, чем настоящая, взаимная любовь. О Всевышний, я не перестаю благодарить тебя за все милости, что Ты посылаешь мне. После смерти первого мужа я думала, что уже никогда не познаю женского счастья. Я ходила, говорила, улыбалась, но это было как во сне, я была живой статуей, во мне не было чувств, только холод и тоска. Ибрагим пробудил меня, он открыл всё лучшее во мне, развеял мрак моего унылого существования. Ночь нашего никаха станет самой счастливой в моей жизни, я не могу думать ни о чём другом…»       Или ещё одно письмо:       «...судя по тону твоего ответа, с сожалением могу заключить, что ты разделяешь мнение матушки о браке с Ибрагимом. Но, дорогая сестра, я твёрдо знаю, что только он и никто другой может дать мне счастье, которого я желаю всем своим существом. Да, он не знатен и даже не осман по происхождению, он чужеземец. Но разве это имеет значение? Наша любовь преодолеет любые преграды. Сулейман не сразу, но дал согласие, а разве повелитель может ошибаться? Он мудр и как никто другой знает всю глубину ума Ибрагима, его доблесть, верность. Теперь же Ибрагим будет не только ближайшим другом и преданным соратником повелителя, но и членом нашей семьи. Я знаю, ты поймёшь меня и поддержишь мой выбор, если даже падишах и сам Аллах на нашей стороне…»       Шах захлопнула шкатулку, переполненную этим восторженным романтическим бредом. Аллах на их стороне? Разумеется. А где был Аллах семь лет назад, когда она, Шах, так же сильно жаждала счастья? Или власть Всевышнего может распространяться на великого визиря, но не на раба-чужеземца, который не хотел подчиниться?