В колоде обычно два джокера

— Джером Валеска, подъём! — рослый санитар открыл дверь больничной палаты и, убедившись, что пациент находится на безопасном расстоянии, вошёл внутрь. — Тебя уже ждёт психиатр. Рыжий парень, не обратив никакого внимания на медработника, продолжил лежать на койке и неспешно перелистывать страницы потрёпанной книги. — Живо вставай, Валеска. Пациент вздохнул и выглянул из-за обложки: — Опять?! Вновь расспросы, тесты, потом таблетки по расписанию. Скука. Книжка и то интереснее. — он продемонстрировал санитару обложку. — Называется «Преступление и наказание», тут парень убивает топором старуху-процентщицу. Ничего не напоминает? Чем закончится, пока не знаю, но, если хочешь, могу почитать тебе вслух. — В мои обязанности не входит выслушивание твоих разговоров, — рявкнул санитар. — Живо встал и пошёл. — Ох, какие мы серьёзные. Ну, что ж, прогуляться и размять косточки тоже полезно, — Джером отложил книгу и резко вскочил, отвесив поклон санитару. — Веди меня, мой верный друг! — Молча иди. Медработник вывел пациента в коридор. Белые стены, на половину выкрашенные в зелёный, украшали постеры фонда Томаса Уэйна, покровителя лечебного дела Готэма, перемежающиеся с описания больничных распорядков и памятками для посетителей. — Направо, — скомандовал санитар, неотступно следующий за Джеромом. По правилам, больных режима «А» должны были сопровождать два медработника, но из-за недавних происшествий, связанных с Джеком Грубером, остро ощущался дефицит кадров, и учреждению приходилось обходиться имеющимся резервом. Всё же это событие вынудило город обратить внимание на лечебницу и выделить средства на капитальный ремонт, которые покрыли лишь расходы на косметическую переделку. Фонд Уэйнов также расщедрился, решив время от времени направлять своих специалистов для консультаций и помощи лечебнице, взамен на десятилетний контракт на поставку лекарств. — Двести первый кабинет, заходи, — санитар завёл Джерома в кабинет. Там, за массивным дубовым столом, явно перенесённым из жилой части особняка Аркхэмов, сидел лысый мужчина с густой бородкой и круглыми очками в тонкой оправе. — Я доктор Хьюго Стрейндж. Сегодня я замещаю вашего лечащего врача. Если всё будет хорошо, мы переведём вас в категорию «Б»-пациентов. Джером осмотрелся, он ни разу не был в персональных кабинетах врачей: обычно беседы и осмотры происходили в другом медицинском крыле. Тут же не было никаких средств усмирения, лекарств, кушеток. За спиной Стрейнджа стоял наполовину заполненный книжный шкаф, на стенах красовались простенькие пейзажи, а из мебели, кроме кожаного кресла, гостям предлагался тёмно-коричневый диван у решётчатого окна. — Прошу, присаживайтесь. — А если я был плохим мальчиком, Санта? Меня оставят в категории особо опасных? — Джером вальяжно расположился на диване и уставился на нового знакомого. Доктор не внушал ему особого доверия: маленькие карие глазки под хмурыми бровями, костюм-тройка в отвратную чёрно-серую полоску вместе белого халата, и, самое главное, он был врачом на замену, от таких не приходится ждать чего-то хорошего. — А ваш диван намного мягче наших коек. — Не паясничайте, Джером, — спокойным низким голосом произнёс Стрейндж. — Я ознакомился с вашей историей болезни, если мы найдём общий язык, то через пару лет вы сможете покинуть пределы данного учреждения. — Расскажите, как выглядит язык, и мы с вами вместе его поищем, но продолжайте, доктор, — Джером закинул ноги на диван и опустил голову на подлокотник. — Сейчас вы пациент режима «А», что подразумевает постоянный надзор… — Санитары даже в душ со мной ходят. Стоят и смотрят, как я моюсь, а спинку потереть отказываются. Несправедливо. — Сейчас вы пациент режима «А», — повторил доктор Стрейндж, — но если вы согласитесь на экспериментальное лечение и в беседе докажете свою безопасность по отношению к персоналу и другим пациентам, то с вас снимут постоянный надзор, вы получите доступ к общей комнате отдыха, свободное посещение библиотеки и вас смогут навещать родственники согласно расписанию лечебницы. — У меня нет родствен… Хотя, нет, есть. У меня же папочка нарисовался на восемнадцатом году жизни, — лицо Джерома скривила улыбка. — Интересно, навестит ли он свою кровиночку, увидит ли он мою любовь… слепой хрен. Кхм, — парень прочистил горло. — В чём же заключается экспериментальность? Лоботомия и шоковая терапия недостаточно эффективны? — Джером, прошу отнестись к моему предложению с максимальной серьёзностью. Вы самый молодой пациент клиники, что делает ваш мозг самым гибким и подходящим для моего метода. Не хочу вдаваться в подробности и медицинские термины, мы попросту его перезапустим, изменим потребление кислорода, замедлим гибель нейронов. И всё это медикаментозными средствами, никакой запрещённой хирургии, обещаю. — Должен же быть во всём этом некий подвох, да, доктор? — Джером повернулся к врачу и загадочно улыбнулся. — К сожалению, да. — Стрейндж сложил руки в замок. — Для того, чтобы методика и лекарства стали общеупотребительными, они должны доказать свою эффективность, а для того, чтобы доказать эффективность, необходимо проводить эксперименты, но психика животных примитивна для этого, на неё нельзя опираться в попытках излечить человеческий разум. Я не хочу давить на вас, Джером, поэтому даю время всё обдумать до нашей новой встречи. — Следующей встречи? Разве вы не врач на замену, как заявили в самом начале? — На данный момент, да. Но через месяц я вступаю в должность главного врача больницы, фонд Томаса Уэйна выдвинул мою кандидатуру, руководство клиники её поддержало. Скоро мы будем много общаться, Джером. — Ох, и тут Уэйны, — Валеска хмыкнул. — Такое впечатление, что их предприятия контролируют весь город. А вы знаете, доктор, с одной стороны — я завидую их сыну, ведь он волен делать то, что хочет, а с другой — смерть родителей должна стать психологической травмой для ребёнка. — Большинство травм имеют глубокие корни и проистекают с раннего детства пациента, — начал монотонную, схожую с лекторской речь Стрейндж, — поэтому целесообразно оставить Брюса Уэйна в покое и начать разговор с вашего первого воспоминания, а также при возможности об обстоятельствах своего рождения и воспитания. Это поможет выбрать правильный курс лечения. — Меня уже об этом спрашивали, доктор. Разве вы не читали мою историю болезни? Уверен, занимательное чтиво. Практически как «Преступление и наказание», только без морали. Вы читали? В глазах парня блеснул огонёк, возможно с новым доктором удастся поговорить больше, чем об искуплении, становлении на путь истинный и таблетках, к тому же, хорошие отношения с будущим начальником лечебницы смогут сослужить неплохую службу. Он сел и испытующе посмотрел на собеседника. — Да, читал. И вашу карту, и Достоевского. — Значит, вы сможете помочь мне разобраться с одним вопросом: что стало бы с Раскольниковым, если бы его признали невменяемым? — Как и вы, он бы попал в лечебницу закрытого типа, но в девятнадцатом веке условия в них оставляли желать лучшего, как и популярные тогда психиатрические методы: смирительные мешки, вращательные кровати, тошнотная и водная терапия. Так что путь раскаяния, характерный для русского гуманизма, и каторга более гуманный выбор, — пояснил Стрейндж. — Каторга?! Раскаяние?! Я же ещё не дочитал! Ну вот, теперь можно и не дочитывать. Какой смысл выдвигать лозунг: «Я тварь дрожащая или право имею?», а затем от него отказываться? — Валеска всплеснул руками и покачал головой. — Принципы должны быть превыше всего. — Закон, Джером. Закон превыше всего. Мы вновь отвлеклись. Так вы знакомы с обстоятельствами своего рождения? — Стоял холодный весенний день, когда мамочка извергла меня на свет божий, — вздохнув парень принялся рассказывать свою душещипательную историю. — Это было облегчением для нас обоих. Некоторые не гнушаются секса с беременными, а мысль о том, что рядом с тобой взад-вперёд проносится то один, то другой член, не слишком приятна. Это можно записать в качестве моей первой душевной травмы? Затем меня годик покормили грудью и сбагрили к двоюродной тётке в Ричмонд, в тот, который в Индиане. Она была престарелой квакершей с аллергией на животных, и к тому времени как мне исполнилось четыре, она умерла. Хватил удар при посадке кукурузы на заднем дворе. Назовём это травмой номер два. Соцслужба вернула меня к мамочке в цирк, у неё был вариант оставить ребёнка в приюте, но она отказалась. Интересно, как часто усыновляют рыжих детей… В цирке меня ждал маленький вагончик, отвратная еда и трахающаяся со всеми мать. Но знаете, что было самым ужасным? Я был рад вернуться туда. Кажется, вы называете это безусловной любовью. Увы, недолго продлилась моя радость. Начались упрёки, затрещины за непослушание, только жаловаться было некому, да и в хорошие дни мне перепадало на мороженое от Ллойдов и Грейсонов. Шли годы, мамочка старела, стервенела и продолжала спать со всем цирком. Удивительно, что у меня нет братьев и сестёр. И в какой-то момент я не выдержал, тётка-квакерша вечно твердила о равенстве, а я был рабом собственной матери. Был вариант сбежать из цирка, но меня в нём всё устраивало, кроме шлюхи-мамочки, разумеется. К тому же, через пару месяцев я должен был стать вторым конферансье. Так что всё вышло закономерно. — Будь у вас шанс что-то изменить, вы бы им воспользовались? — Хм, — Джером в задумчивости провёл языком по зубам. — Да, пожалуй. Я бы промолчал при разговоре с Джеймсом Гордоном и сейчас бы не сидел перед вами, доктор. — То есть раскаяния у вас не наблюдается? — Думаю, нет. Не уверен. Стрейндж сделал пометку в лежащем без дела блокноте. — Что ж, на сегодня достаточно, в следующий раз мы поговорим более детально и обстоятельно. И, Джером, подумайте над моим предложением относительно лечения.