Вильхельмиада. Часть третья. Реставратор счастья.

Никки - Можно войти? - прозвучал мой тихий голос вслед за стуком костяшек пальцев о тяжелую дверь хозяйской спальни. Не получив ответа, я поправил аккуратно собранные в хвост бесцветные волосы и толкнул дверь вперед, стараясь не уронить небольшой поднос с чашкой кофе. Моим глазам предстала роскошно отделанная комната, но ее обстановка мрачно довлела надо мной, да и воздух стоял крайне тяжелый, и причину того я немедленно заметил. В самом углу, на небрежно свернутом одеяле лежал исхудавший молодой человек, лицо которого было скрыто под длинными черными волосами, грязными, спутанными, придающими его облику нечто дьявольское, вместе с кистями рук, обтянутыми кожей, на которых алели слегка зажившие следы от неглубоких порезов - следов самобичевания, - как я понял, увидев нож, валявшийся в ногах. Это был опустившийся наследник поместья, о котором я столько слышал. Он лежал здесь уже с неделю, ничего не употребляя в пищу, кроме алкоголя, пребывая в глубочайшей депрессии. Вокруг валялись пустые бутылки самой различной формы и цвета. Обведя все это взглядом, я опустил поднос на прикроватный столик, и хотел было уйти, но тут молодой брюнет слегка пошевелился, меняя положение, и тяжело выдохнул, словно умирающее животное. Мне до слез стало жаль этого несчастного, но я совершенно не знал, чем ему помочь. - Доброе утро, герр... Я принес Вам кофе... В комнате повисла тишина. Молодой человек так и не пошевелился, хотя я чувствовал, что он не спит и прислушивается к каждому моему слову. - Я новенький, меня зовут Никки. Николас... Мне шестнадцать... - Я не знаю, зачем я все это рассказываю. Мне просто хочется, чтобы он знал, что не один. - Послушайте... Возможно, это не мое дело, и мне не стоит в это лезть... Но... вы разрушаете себя... - Разумеется, юноша знал это и без меня. - Вы молоды... У вас есть то, о чем мечтают миллионы людей. - Я медленно подошел к нему и присел на корточки возле пьяного. - Я понимаю, что вы чувствуете, поверьте. Два месяца назад я похоронил родителей, разбившихся в автокатастрофе... Но тот человек, что променял Вас, вашу заботу и любовь на мешок денег и кутежи в Париже, не стоит вашего внимания, не то, что боли и сожаления. Прошу вас, просто возьмите меня за руку... Хорошо? Костлявые пальцы потянулись навстречу моей руке и коснулись ее, отчего меня точно пронзило током, как в детстве, если схватишься за игрушку-шокер, замаскированную под жевательную резинку. - Милан, - раздался слабый голос, и тут я увидел лицо того, с кем разговаривал. Несмотря на все следы пьянства и истощения, неухоженность, он показался мне самым прекрасным человеком на свете. И столько горя, столько боли и одиночества было в темных глазах хозяина поместья, что я словно увидел в них всю его жизнь, которую покинула единственная близкая душа. - Он в Милане, - повторил хозяин, видя мою нерешительность. Тут он совсем накрыл своей рукой мою, и с трудом приподнялся, побледнев от слабости, и откинулся на стену, тяжело вздохнув. - Все будет хорошо. Я верю в вас. Вы справитесь. Сейчас я принесу вам воды и поесть чего-нибудь легкого. Хорошо? Он ничего не ответил на мои слова, и я встал, распахивая шторы резким движением, и тут же оба окна, впуская в спальню свет и свежий воздух, приятно контрастирующей с затхлостью этого места. - Послушайте меня, прошу... На свете множество людей, и если с Вами поступили несправедливо, не значит, что все такие же, как он. Поверьте... многие были бы счастливы стать для Вас близкими... Он прижал ладонь к глазам, и я понял, что несу несвязную чушь. - Мне не нужны многие. Лишь пустые оболочки без души и без чувств... Мне нужно другое. Не они... Он закашлялся так, что я испугался, что юноша умрет у меня на глазах. Я снова присел на корточки и робко обнял брюнета за плечи, улыбаясь ему. - Вы старше меня и Вам лучше знать. Но... я думаю, что ваше счастье в ваших руках, герр... И оно может быть ближе, чем Вам кажется... Меня пронзил холод. Он гладил меня по спине своими пальцами, и краем глаза я разглядел улыбку его тонких губ. Не веря своему счастью, я потянулся навстречу едва ощутимым движением. - Счастье, несчастье... Черное, белое... А стоит чернильной капле упасть на тонкий бумажный лист, и он никогда уже не станет вновь таким чистым, как прежде, Никки... - слабо шепчет он в мое ухо, поглаживая по волосам. - Но без чернил вы никогда не нарисуете портрета... - прошептал я, проводя по шелковым прядям чужих волос, так нуждавшимся в уходе. Рассмеявшись, мой демон прильнул к моим губам ласковым и нежным поцелуем, первым в моей жизни. Вдыхая его запах, я закрыл глаза, полностью растворяясь в этих странных и новых ощущениях, в то время, как душа моя пела под ритм бешено стучавшего сердца. Вильхельм Тот, кто нормален, живет какой-то скучной, нечеловеческой жизнью. В этом я был уверен с детства. Мне всегда было тесно в этой реальности, такой сложной, но освоенной и до зубной боли надоевшей. Я преступил грань. Я поднялся над страхом, над общественным и моральным законом. Я убил Лео. Его последние крики долго еще будут стоять у меня в ушах, напоминая мне о той страшной ночи. Я наказал его, отомстил, я сам стал законом в своем поместье. Как мне жить теперь? Как учиться? Как смотреть людям в глаза? Ведь я убил человека и теперь меня посадят... Увидят по глазам, по походке, по всему... Я обставил все так, будто бы Лео сбежал во Францию со своим последним парнем. Тот, в свою очередь, считал, что Беккер в Италии с предыдущим. Тот думал еще на кого-то, но и тот скоро почил от передозировки, и мнимый след Леонарда растворился, словно пердеж в воздухе. Его белый мерс я запер в гараже, телефон спрятал, уничтожив сим-карту, и принялся заливать свое горе вином. Как мог, я постарался уничтожить, стереть из своей жизни следы пребывания Лео. Его рисунки, фотографии, одежда, множество всего было убрано, спрятано подальше. Я хотел начать новую жизнь и не мог. Мне было пусто и больно, как никогда раньше. Наперекор моей воле, воспоминания о нашем с ним совместном прошлом лезли в душу, ломая и раскурочивая все немногое теплое, что во мне осталось. Так прошла неделя. Я почти ничего не ел, и от меня остались одни кости. Не мылся, не расчесывал волосы. Мне не хотелось заниматься своими привычными делами. Утрата и предательство так отравили мою душу, что все, что радовало меня прежде - все казалось мне глупым, пустым и напрасным. Мне снился Дьявол. Он приходил ко мне, одетый в длинный плащ из черной кожи и большую широкополую шляпу. По-хозяйски он садился в кресло, называл меня Герром Эдельштайном и уговаривал меня стать серийным убийцей, чтобы питать его мощь новыми жертвами, попутно мстя всему миру. Я прогонял его бутылкой, а когда закончились силы, говорил, что достаточно одного волоса, упавшего с моей головы, и не избежать мне решеток на окнах. Люцифер обещал мне свое покровительство и награды, но я не знал, совсем не знал, что ответить. Так я и лежал в углу, на скомканном старом пледе, поднимаясь только затем, чтобы выпить, и снова погрузиться в новые кошмары, казавшиеся мне, впрочем, волшебными сказками по сравнению с тем, чем кормила меня жизнь. Я жаждал, чтобы все было как прежде. Я так хотел быть молодым и полным сил, надежд... Идти вперед и добиваться своей цели. Которой у меня теперь не было.

***

- Никогда... Никогда не произноси этих слов никому. Ибо они грязнее, нежели самый низкий мат, лживее, чем что-либо иное... Мне больно слышать эти слова... - еле слышно повторил я, поворачиваясь к Никки. В лицо резко ударил солнечный свет. - Меня любить не за что. Тебе нужен кто-то лучше. - Глядя на этого юношу, почти мальчишку, я поражался, какой юный и прекрасный. И так похож на Лео, только глазки у него зеленые, а не голубые. Не выдержав, я потянулся к Никки и заключил его в свои объятия. - Ты словно бы послан мне свыше... Протяни руку, вытащи меня... Я словно бы в Преисподней, в самой воронке, и демония терзает меня за мои прегрешения... Я выбираюсь, но меня тянет обратно! - Мои глаза блестят, а голос срывается. Мне больно, тяжело дышать. Упав набок, я прикрыл глаза, вскидывая вверх руки, чтобы Никки не видел моего страдания. Никки - Простите, - вздрогнул я, понимая, что оступился и причинил боль. Человека рядом же наоборот хотелось укрыть, уберечь от любой боли. Стать его личным лекарством. - Разве любить полагается за что-то? - произнес я одними губами, боясь возражать и в то же время желая этого. Опустив глаза в пол, я будто ждал волны неприятия за свои слова. Крепкие объятия вернули меня в чувство. Осмелев, я обвил руками шею Вильхельма и прижался к нему всем телом, дрожа, как осиновый лист. - Значит, мы вдвоем станем сильнее всей демонии. Вытащу, вытащу... - я в исступлении повторял эти слова, зарываясь пальцами в длинные волосы. Но вот объятия разорваны, а мой хозяин снова повержен терзающей его болью. Я лишь падаю рядом с ним на колени и глажу по голове. - Стать бы сосудом, в котором Вы оставите свою боль. Стать бы сном, которым Вы забудетесь. Стать бы теплой, мягкой темнотой, в которой Вы укроетесь от страданий... На Эдельштайна и вправду больно смотреть. Я чувствую эту боль физически, а внутри все скручивается в тугую спираль, и все моё естество отчаянно кричит, срывая голос, требуя залечить раны, нанесенные мессиру теми лжецами, что были до меня. Невозможно бездействовать, совершенно невозможно. И сейчас я готов на все, лишь бы помочь мессиру заглушить ту боль, которая неумолимо сжирает его каждый божий день. — Я помогу Вам, мессир, вместе мы выберемся, — мой голос предательски дрожит, когда Вильхельм заключает меня в свои объятия. — Все хорошо, все обязательно будет хорошо. Мне остаётся надеяться, что мои слова хотя бы на доли мгновения смогут ободрить его. Продолжая тихо бормотать подобное, иногда выходящее в бессвязную чушь, я не пытаюсь отстраниться, а лишь прижимаюсь плотнее к подрагивающему телу. Если бы сейчас я не чувствовал его собой, то ни за что не смог бы поверить, что человек способен довести себя до такого. Когда мессир падает, моё сердце, будто бы следом за ним, падает в самый низ. — Вам плохо? Мессир, держитесь! Я аккуратно пытаюсь его приподнять. Юноша исхудал настолько, что это мне удаётся совсем легко, но радости не может быть и в помине. Смахивая пряди тонких тёмных волос с лица, я про себя отмечаю, насколько Вильхельм бледен, насколько остры скулы и какими яркими пятнами на лице выделяются лихорадочно-красные губы и тёмные круги вокруг глаз. Снова сердце сжимается и я подношу к губам мужчины стакан воды, проклиная собственные дрожащие руки. Вильхельм Мне живо представилось, как в эту секунду лицо и тело моего Лео разъедают личинки, обнажая юные кости. Надо же, а ведь этот добрый, отзывчивый мальчик и не подозревает, что заключил в свои объятия безумца, жестокого убийцу. А может, теперь все будет хорошо? Весь этот кошмар позади? И Николас заменит мне Лео? Стакан, принесенный мне юношей, оказывается невероятно тяжелым для меня в теперешнем моем состоянии. - Помоги. - Я поднимаюсь с большим трудом, чтобы наконец уже принять ванную и попытаться поесть.

***

Прошло несколько дней, совсем незаметно, как несколько часов. Ведь когда нам хорошо, время идет быстрее. Я все время был с Никки; тот ухаживал за мной, старался развлечь, заставить забыть прошлое. И у него, бесспорно, получалось. Я рассказывал ему о себе, старательно избегая всего, что касалось Лео. Юноше было интересно решительно все, что смущало меня. Я не привык откровенничать с кем-то, кроме моего любимого человека. Я чувствовал, что интересен, что нравлюсь ему, показывая свой сад, рисунки, стихи - все, что составляло мой мир помимо порочной и темной его части. Однажды Никки заснул в моих объятиях, когда мы сидели возле камина, а я все продолжал что-то рассказывать. Взглянув в его умиротворенное лицо, я взял мальчишку на руки и отнес в его постель. Теперь я был совершенно здоров, полон сил и надежд. Теперь я чувствовал, что все в моих руках. Как много может за короткую неделю сделать ласка и поддержка другого существа... Но ничто не вечно. И вскоре я стал замечать, что мой новый парень постепенно охладевает ко мне, где-то пропадая. Никки Самые первые дни мне все ещё было страшно за мессира. Я даже просыпался среди ночи и бежал к нему, проверить, все ли в порядке. Постепенно беспокойство стало сходить на нет. После мне было просто интересно слушать рассказы Вильхельма. О, он умеет говорить так, что в подобные моменты я забываюсь, а из всего мира остаётся один лишь его голос. Я даже засыпал под звук тихого потрескивания дерева в камине и очередной рассказ мессира. Вильхельм стал для меня раскрытой книгой, которая сама находила нужную страницу, стоило только спросить. Безусловно, и картины его прекрасны, и стихи, и решительно все, что касалось его. Но рано или поздно излишняя открытость наскучивает. Я не могу сказать, что боялся этого или предчувствовал. Нет, это просто случилось. Мне сложно придумать, что ещё я хочу узнать о жизни Вильхельма. Сложно вспомнить, что он уже рассказывал. И опасность уже не нависает над ним — благодаря мне Вильхельм теперь снова здоров. Неужели это и все, что я должен был сделать? Мне всего шестнадцать, я не хочу стоять на месте. Поэтому я стал уходить из дома, проводя за его пределами все больше и больше времени, ища новых знакомств и жадно впитывая все, что удаётся узнать от собеседника. Вильхельм - Где Николас? - спрашивал я у слуг. Никто не знал. Волею ли, неволей, Никки повторял судьбу Лео. Неужели я надоел ему? Что, что со мной не так? Ведь мы собирались в путешествие по миру вдвоем. Ведь этот мальчишка обещал быть со мной вечность, говорил, как сильно я ему нравлюсь... Глупый, легкомысленный, - он всего лишь натрепал сдуру. Но, может, все удастся изменить? Эта холодность временная, и через неделю-другую Ник будет любить меня еще сильнее, чем в первый наш день. Так размышлял я, прогуливаясь по коридорам своего особняка поздним вечером, пока не услышал в одной из комнат какие-то голоса. Приникнув к двери, я весь обратился в слух, прикрывая глаза, чтобы не на что не отвлекаться. Один голос принадлежал Нику, другой - некой особе женского пола. Никки В один прекрасный день я понял, что просто не хочу видеть Вильхельма. Мне необходимо отвлечься на что угодно, будь то хоть книга, хоть новый человек, объект обожания или же случайный прохожий. Среди слуг мессира я не раз и не два замечал девушку. Нет, имени её я не знаю и не хочу знать - пусть это останется тайной. Она пригляделась мне очень скоро, а сейчас я обещаю ей чуть ли не то же, что не так давно обещал Вильхельму. Меня совершенно не терзает совесть. Я умею её усыплять. Цель оправдывает средства — девушка уже и готова раздвинуть передо мной ноги. Конечно, я пользуюсь этим. Но моя бдительность, видимо, уснула вместе с совестью. Я не помню, запирал ли дверь в комнату, но прерываться не хочется совершенно. Я бы и не смог, а поэтому лишь продолжаю вжимать мою безымянную стонущую подругу в поскрипывающую кровать. Зажимаю ладонью ей рот в порыве внезапной злости. Злости на самого себя, на все, черт побери! Вильхельм - Сукины ублюдки, мать вашу! Со скрипом дверь распахнулась, врезавшись в стену, и комнату заполнил коридорный свет. Я проложил себе дорогу ударом ноги, и теперь замер на пороге, обезумев от ужаса. В моих руках было настоящее охотничье ружье - наследство покойного Рихарда, - благо, что оно висело тут же, да и за патронами не надо было далеко ходить. Это было невыносимо - видеть это снова. Меня предали, предали, предали! Хотелось забиться в угол и разреветься, как маленькая девочка. - Я вам сейчас мозги выбью, сучары! Сначала твоей кончеглотке, а ты это слижешь, маромойка лживая! - крикнул я, обезумев от гнева, и выстрелил в потолок. Сверху посыпалась штукатурка, а пару секунд спустя грохнулась люстра, разбиваясь на тысячу мелких осколков, полетевших под кровать, за батарею, мне под ноги, куда угодно. - Встать! Никки От грохота двери меня почти что непроизвольно дергает в сторону. Выстрел же заставил зажмурить глаза и закрыть лицо рукой. Я делаю это как раз вовремя — в следующий момент мелкие осколки от люстры разлетаются по всей комнате. Все это почти непрерывно сопровождает визг девушки — только её сейчас не хватало. Я уже и сам не прочь вышибить ей мозги, лишь бы заткнулась. По понятным причинам я этого не делаю. Наоборот, когда она в ужасе вскакивает, я за плечо отодвигаю её в сторону, чтобы она, в случае чего, не подставилась бы под удар или выстрел. — Вильхельм, успокойся! — я выставляю руки вперёд в защитном жесте. — Убери ружьё, прошу! Вильхельм Я замер, задыхаясь от гнева. Мне хотелось более всего в тот момент вырвать ему глаза. - Убирайтесь. Пошли нахрен отсюда оба, чтоб я вас не видел, уроды гребаные! Грош цена словам вашим, равно как и шкурам. Суки драные! - Я вытолкал Никки вместе с девчонкой из комнаты, тыкая им в спины ружейным дулом. Едва оба они скрылись, я выронил оружие и зарыдал, закрыв лицо руками. Отчаяние сменила ярость.