Wish you were here

Баскервили живут достаточно долго — много дольше обычной человеческой жизни… Глен — человек, возглавляющий семью, оберегающую Бездну — живёт не более двадцати лет после принятия чернокрылых цепей. И при всём этом, душа обычного человека перерождается через сто лет… Столетний цикл, не доступный Глену Баскервилю… Элиот Найтрей — юноша, рожденный в обычной, хотя и довольно влиятельной семье. Он никогда ни в чём не нуждался, никогда не был одинок, но в тот момент, когда на его пороге показался златоволосый юноша с разноцветными глазами, он вдруг понял, что чего-то ему в этой жизни катастрофически не хватает. Вот только не мог понять чего же именно. А юноша глядел с лёгкой печалью во взгляде, как-то нежно, будто по-братски улыбался и протягивал в ладонях коробку не слишком большого размера. — Элиот, я не мог тебя не узнать~ — и голос у него такой обволакивающий, словно облако мягкий, но какой-то усталый. На вид молодому человеку лет двадцать пять, а выражение лица такое, будто он живёт уже пару сотен лет и устал от жизни. Найтрей решительно предположил, что тот просто слишком много работает. Взгляд пронзительно голубых глаз метнулся на коробку, затем на своеобразного курьера. — Мы знакомы? — Не совсем. Но думаю это и не обязательно. У меня для тебя посылка~ — и он ещё более уверенно протягивает коробку без каких-либо обозначений или обратного адреса. — Бери же, мне нужно ещё двоих найти. И не бойся, там нет ничего опасного. — Ещё чего — будто я боюсь! — юноша недовольно нахмурил тонкие светлые брови, в тон коротким, жестким волосам, и принял из бледных ладоней принесённый короб, глядя на него с непониманием — «Как-то странно всё это». — А что внутри..? —, но стоило молодому человеку поднять взгляд с удерживаемого в руках предмета, как брови его — ранее хмуро опущенные — быстро и уверенно поползли вверх — его собеседника и след простыл. Несколько секунд ещё юноша стоял, глупо глядя в пустоту лестничной клетки подъезда, а после — неуверенно захлопнул дверь, проходя в гостиную со своей ношей. Большая комната в доме нынешних Найтреев была оформлена в стиле минимализма, а у стены — совсем не вписываясь в общий дизайн помещения — стоит старинное фортепиано, единственный предмет мебели, который Элиот выбирал сам и настоятельно просил родителей оставить. С самых ранних лет юношу интересовала музыка, а особенно — клавишные. В доме его бабушки было пианино в его детстве, и именно на нём он учился играть. Аккуратно поставив посылку на крышку инструмента, он несколько мгновений не решался её открыть — что-то таинственное было во всём происходящем. Смущал ещё и факт того, что короб не был заклеен, как во всех посылках, что ранее получал юный Найтрей, отнюдь, он был обвязан тонкой верёвочкой, скреплённой странной, сургучной печатью, которыми не пользовались уже много лет. Ножницы, лежавшие мгновение назад на полке, осторожно разрезают путы и тоже ложатся на крышку музыкального инструмента, а тонкие юношеские пальцы с нетерпением раскрывают коробку. Элиот удивлённо хлопает ресницами, разглядывая содержимое посылки, что принёс незнакомец и не знает как реагировать — несколько десятков писем и меч в аккуратных, чёрных ножнах. В первую очередь, его почему-то интересует именно оружие и он осторожно берёт его в руки, ощущая, что он довольно тяжёлый для бутафории. Ловким, будто умелым движением, он вытаскивает меч из ножен и разглядывает лезвие — оно выглядит чистым, острым, но восхищающим. А рукоять лежит в руке так, словно для неё и предназначалась. Небольшая капля крови срывается с пораненного пальца и падает на ковёр, быстро — почти незаметно глазу — впитываясь в его светлый ворс, а за ней — ещё одна. Элиот удивлённо смотрит на свою ладонь — он решил проверить настоящее оружие или нет, но оказалось достаточно одного прикосновения, чтобы он немного рассёк кожу — лезвие такое, словно его только что наточили. — Что это за чертовщина такая?! — и что-то в голове звенит, словно маленький колокольчик, и звук этот будто намекает нашему герою на то, что ответ можно найти в письмах, которых более чем много. Он достаёт один конверт и разглядывает его — никакого адресата снова нет, и только маленькая римская цифра в углу – IX. Что-то подсказывает Элиоту, что девятка здесь неспроста, что вероятнее всего нужно начинать читать с первого письма. И точно — он находит конверт с небольшой цифрой один на передней стороне, а к нему прикреплена записка, написанная аккуратным почерком. «Элиот. Если ты читаешь это, значит Винсент выполнил моё желание и ты всё-таки получил все мои письма. Ты не обязан их читать, но если вдруг надумаешь, то… Ты всё равно не поверишь, но душа имеет столетний цикл — человек умирает, а через сто лет его душа возрождается в мире, не имея воспоминаний о прошлой жизни. Это делает Бездна. Ты, наверное, знаешь что такое Бездна. Так вот, в твоей прошлой жизни я существовал… Нет, я не сыграл большой и важной роли для тебя, но ты был мне дорог. И ты умер. А я писал тебе, чтобы когда-нибудь ты узнал… Но если ты не захочешь — не читай, я пойму. Твой Лео. P.S. Приложенный меч — твой. Я хранил его как память о тебе. Прости, что возвращаю так поздно.» И после прочитанного у Найтрея в голове всё смешивается — над ним шутят? Это какая-то игра? Но почему тогда меч настоящий? И бумага… Записка написана не на привычном ему листе, а на пергаменте — бледно-жёлтом, чуть шероховатом на ощупь и таким старым, что это даже ощущается. Но разве может быть весь написанный бред — правдой? Да, может… Элиот читал в школьной библиотеке книгу, в которой рассказывалось про Бездну, про ядро, цепи и столетний цикл. Он думал, что это сказка, но… «Что если это вовсе не выдумка? Если всего на секунду представить, что это правда?!» Схватив коробку с письмами, Элиот быстро перебрался на диван и рассыпал конверты по его поверхности, раскладывая их по номерам. Отчего-то эта идея захватила его с головой, он на миг и правда решился поверить, просто ради интереса, просто потому что эта посылка выглядела слишком правдоподобно, просто потому что мир всегда казался ему слишком простым… Первое письмо он вскрыл очень резко, даже немного подпортив угол пергамента, после чего резко остыл, глядя на местами размытые буквы, написанные всё тем же аккуратным почерком. Было отчего-то явно заметно, что написаны слова действительно пером и чернилами, а там где было немного мутно… Элиот решил, что это следы слёз — не иначе, как автор плакал. «Я должен был умереть. Это я должен был лежать в кровавой луже, я, Элиот, не ты… Нет, ты не должен был меня спасать… Почему ты всегда это делаешь? Зачем? Прости меня. Прости. Прости. Прости, прошу, прости. Ты… Ты… Тебя больше нет. Мне снятся жуткие кошмары — там ты, окровавленный, бледный… Ты лежишь и я снова ничего не могу сделать!!! Если бы только я мог обменять свою жизнь на твою! Я бы без малейшего сомнения сделал это! Но почему именно ты..?» — и почерк уже не такой аккуратный — он более размашистый и неровный, словно рука писавшего тряслась или дрожала. Губы Найтрея подрагивают сейчас примерно также, он цепко сжимает пергамент в пальцах и тяжело выдыхает, широко распахнутыми глазами бегая по неровным строкам. И в голове пульсирующее бьётся куча вопросов, появившихся с первых прочитанных слов. Кто это? Кем он был Элиоту? Почему он так убивается — он виноват? Почему он так любил его? Отчего же он сам — Элиот — умер — ведь он был в крови…? И почему столько слов «прости»? Элиот успел заметить не меньше десяти и, ему казалось, что он просто недосчитался. Он откладывает лист и берёт конверт с пометкой «II» и уже более аккуратно открывает, вынимая очередной кусок пергамента, исписанный всё-тем же почерком, с такими же размытыми пятнами. И отчего-то начинает саднить в груди и хочется отложить это письмо и больше не читать… Но он всё-равно скользит взглядом по строкам. «Снова кошмар. Удалось поспать около часа. Я не хочу больше засыпать… Я больше не могу видеть твою см… Твою… Я не могу больше видеть эту картину! Я не хочу больше чувствовать в пальцах влажную от крови ткань твоего пиджака! Прости меня, Элиот, прошу, молю! Я так виноват… Это я во всём виноват! Прости! Прости! Прости! Кошмары — это моё наказание. Не достаточно… Этого не достаточно. Элиот, я не заслуживаю прощения, но я буду просить о нём… Всегда.» Элиот ощущает, как жжёт глаза и с удивлением осознаёт, что в глазах собираются слёзы — он жмурится, и пара прозрачных капель стекает по щекам, заставляя юношу неловко дёрнуться, утирая щёки тыльной стороной ладони. Да, письма эмоционально тяжелые, тоскливые, но не настолько, чтобы он плакал… Это происходит против его воли и его это злит. Он откладывает лист пергамента в сторону, сжимая руки в кулаки и зажимая ими глаза — он не собирается поддаваться такой слабости. Он дочитает всё, что написал для него этот юноша, и не будет давать слабину. Конверт за конвертом, пергамент за пергаментом, почерк становится ровнее, размытости пропадают, а смысл становится более ясным. Постепенно в своих письмах Лео рассказывает обо всём — о том кем был Найтрей, кем был Лео, о Баскервилях, о том, что он — их глава, о мече и о верности… Элиот читает взахлёб, не смея оторваться, не замечая, как стемнело за окном, не обращая внимание на голод и жажду, он просто не может остановиться, впитывая строки и желая увидеть того, кто их написал. Вскрыв очередной конверт, на этот раз с пометкой «LIV» — пятьдесят четвертый по очереди, юноша с удивлением обнаружил в нём лист с нотами, а в самом верху название «Неподвижность». В коротком письме Лео объяснил. «Эту мелодию ты написал сам, Элиот. Ты подарил её мне в знак нашей дружбы, и я никогда не забуду чувства щемящего восторга, затаившегося во мне в тот момент — конечно, я тебе его не показал. Тогда я был скрытен — сейчас не лучше. Но я благодарю тебя сейчас за этот подарок — иногда я наигрываю её одной рукой и грущу о том, что не смогу более услышать её в полноценной версии.. Ты же помнишь — у меня нет одной руки… Так вот, прошу тебя, сыграй, когда появится желание и возможность… Я уверен, ты умеешь играть на фортепиано.» Он откладывает лист с нотами отдельно и продолжает читать. В следующем письме он находит ещё одну мелодию, только на этот раз она называется «Лейси» и что-то до боли знакомое сквозит в знаках на пергаменте. Элиот решает, что обязательно сыграет обе эти мелодии, чтобы почувствовать что-то. Он даже отрывается от чтения и идёт к инструменту, дабы опробовать мотив… Неподвижность выходит из-под пальцев так легко, словно он всегда только её и играл. Со второй мелодией получается хуже, но почему-то приходит осознание — будто откуда-то издалека, что Лейси они с Лео играли в четыре руки и становится печально и больно. Не доигрывая до конца, он отнимает руки от черно-белых клавиш, смотрит на них несколько секунд с тоской, а после поднимается и возвращается к усыпанному письмами дивану, замечая, что не вскрытый конверт остался один. Последний. Пальцы неосознанно начинают дрожать и открыть быстро не получается. Несколько минут Элиот держит сложенный лист в пальцах, не смея оторвать от него взор, но боясь разворачивать — в какой же момент Лео перестал писать ему? Забыл о нём? Устал? С тихим вздохом, Найтрей аккуратно разгибает пергамент. «Элиот. Это последнее письмо. Если ты дочитал до этого, значит моя жизнь прожита не зря — я хотя бы отчасти разделил её с тобой. Хотя… Я сделал довольно много для этого мира. Последняя чернокрылая цепь передана. Моё тело на последнем издыхании — вряд ли я доживу до утра. Прости меня, Элиот. Прошу, прости. Жаль, что я не смогу больше тебя увидеть… Жаль, больше не коснусь твоей руки. Жаль, что душа Глена не перерождается через сто лет и я не смогу лично попросить у тебя прощения. Я себя никогда не прощу, а ты меня..? Я попросил Винсента найти тебя и передать мои письма в будущем… И меч. Если ты прочёл это, значит, он справился. Я горжусь им. Я люблю тебя, Элиот и всегда люб» — письмо обрывается с неровным росчерком пера и каплей чернил, Элиот не выдерживает, глухо всхлипывая и, выронив из пальцев лист, зажимает ладонями глаза, ощущая, как под ними катятся тёплые слёзы. Он догадался, что Лео не смог дописать… Не успел. И Найтрей понимает, что ему тоже жаль. Очень жаль, что он не сможет встретиться с этим таинственным юношей, и не сможет сказать ему… Он вдруг всхлипывает и затихает, убирая руки от лица и несколько мгновений глядя в одну точку. Подскочив с места, он достаёт с полки альбомный лист, ручку и садится за стол. Он утирает свободной рукой слёзы с глаз и судорожно выдыхает, неожиданно тепло улыбаясь. «Дорогой Лео. Спустя столько лет… Я прощаю тебя. Спасибо тебе за всё.» —, а в голове тихонько звучит мелодия «Лейси».