Wish you were here

      Кровь... Кровь повсюду – она на мраморном, холодном полу, она на бледной, мертвенно-бледной коже Элиота, она на его светлых, вечно непослушных волосах... Она же – эта до боли ненавистная и в то же время родная – на тонких пальцах, что судорожно сжимают темную ткань камзола, на черных, как смоль, прядях волос, на молочно-светлой коже лица, прижимающегося к окровавленной ткани на груди и на голубой ленте, что уже пропитана алым. Элиот любил голубой цвет, а Лео, в сотый раз повторяющий мольбы о прощении, любил Элиота...       Уже привычно просыпаясь от собственного крика, юноша с растрёпанными вихрами чёрных волос резко садится на кровати и распахивает глаза, оглядывая комнату чуть мутным взглядом, а затем спешно закрывает лицо ладонями, ощущая под пальцами влагу – слёзы помимо его воли продолжают стекать по щекам, словно дождевые капли. Он привык видеть раз за разом этот кошмар и каждый раз просыпаться от своего голоса. С той ночи он так и не спал нормально ни разу. Стоит ему только сомкнуть глаза, и он в очередной раз видит этот ужас и его сковывает тот же страх и боль. И вновь он вцепляется пальцами в чёлку, которая теперь не так длинна, как было раньше, но и этого хватает, и снова он кусает губы, ощущая, как медленно высыхают щёки, – значит, слёзы больше не текут. Когда возвращается сознание – возвращается и самоконтроль. Шумный выдох срывается с бледных губ, за дверью слышатся негромкие шаги. Когда в проёме показывается силуэт белокурого юноши с разноцветными глазами, что в темноте кажутся тёмными угольками, юноша не удивляется. С того момента, как Лео оказался в этом доме, а Найтрей решил стать его слугой, он каждую ночь прибегает на крики из этой спальни. Винсент не привык стучать, он никогда не спрашивает разрешения войти, и нынешнего Баскервиля этим он вполне устраивает. Если бы у него просили позволения – он бы его не давал, да и Винсент единственный, кто знает причину ночных мучений юного господина и может его понять...        У Лео уже бывало такое, когда он не мог избавиться от кошмаров... Тогда он впервые увидел смерть того самого - единственного, кому так безропотно доверял. Тогда он смог его спасти, хотя и не самым верным способом, но смог же! Вернул к жизни, избавил от ран... Тогда он тоже просыпался в слезах, но не кричал... Он тихо поднимался с постели и бесшумно покидал свою комнату, дабы подняться в покои, где спал Найтрей-младший. Его умиротворённое лицо на фоне светлой подушки вызывало лёгкую улыбку и хотя бы временное успокоение. Он видел, что Элиот жив, он понимал, что, то был лишь кошмар, возвращался в свою кровать и засыпал – до утра ему уже не виделись сны.       Винсент тихо опускается на край кровати, мягко касается слегка спутавшихся за ночь волос на макушке Баскервиля и чуть печально смотрит на заплаканное лицо. - Снова тот же кошмар? – брюнет не отвечает, он лишь едва заметно кивает, стараясь привычным жестом спрятать агатовые глаза за чёлкой. Тогда – это был лишь кошмар, теперь – воспоминание... - Винсент... Я хочу попросить тебя кое о чём. - Для Вас, мой господин, всё что угодно.       И Лео несколько секунд молчит, размышляя о том, а правильно ли будет так поступить. А что сказал бы Элиот?.. В груди снова щемит - теперь он может только гадать, что сказал бы его господин. А так хочется снова увидеть это раздражённое выражение лица, эти сведённые к переносице брови и сжатые в тонкую линию губы – он всегда легко выходил из себя, и это тоже очень нравилось Лео. Наверняка он был бы против, возможно был бы недоволен, но его нет... И в то же время думается, что он мог бы позволить, в самом деле... Ведь ему это теперь не нужно... И он всё-таки решился озвучить своё желание, предположив, что так сможет хоть немного ощущать рядом присутствие друга.        Более этой ночью новому Глену не уснуть – час сна, который он успел отхватить до того, как ощутил снова всю горечь утраты, был итак довольно выгодным предложением. Снова встретиться взглядом с застывшими навечно голубыми глазами, в окаймлении кровавых пятен? Нет, ещё раз за ночь его психика не выдержит. Поэтому он садится за письменный стол и нехотя тянет пальцы к спичечному коробку – одна за другой от его руки зажигаются огни в подсвечнике. Перед взором чёрных, словно вороново крыло, очей – лист пергамента и чернила. Упираясь локтями в деревянную поверхность стола, Лео прижимает ладони ко лбу и задумчиво смотрит в пустоту перед собой, будто решая что-то у себя в голове, будто не зная, что именно нужно писать. Однако, стоит тонким пальцам неуверенно сжать белоснежное перо, как слова, будто без его на то согласия появляются на бумаге, складываясь в логичные предложения.       «Дорогой Элиот. Я снова пишу тебе - мне снова не спится. Ты бы, наверное, заволновался, узнав об этом, но я лишь привычно посмеялся бы над тобой. Сейчас смеяться совсем не хочется... Да и не над кем» - рука замирает над письмом, взгляд тёмных глаз падает на стопку конвертов, аккуратно уложенных на углу стола, и тихий вздох срывается с тонких губ. «Мы ни разу с тобой не расставались на столько, чтобы писать друг другу письма, а теперь я пишу... Пишу каждую ночь, но никогда не получу ответа. Потому что мне некому их отправлять – тебя нет». И уже совсем не тянет плакать и Баскервиль лишь аккуратно обмакивает перо в чернила и чуть задумчиво кусает губу. Он пишет это, не продумывая каждое слово – они все идут из сердца. И когда-нибудь, через сто лет, когда душа его любимого господина вернётся на землю, он обязательно найдёт его и вручит ему эти письма. Пусть даже он не будет помнить своего слугу, пусть для него это будет чем-то странным и глупым, но Лео просто отдаст ему их и его душа успокоится. И тогда, возможно, он наконец уснёт. «Я не могу забыть твоих последних слов, что передал мне Винсент... Я благодарен ему, но теперь ненавижу себя ещё больше. За что ты просил прощения? За что, Элиот? Я буду задавать тебе этот вопрос в каждом письме, словно надеясь получить ответ, но знаю, что ответа не будет... Это ведь я должен просить тебя о прощении, это ведь я виноват во всём, это из-за меня ты умер... Да, теперь я могу написать эти слова – ты умер. И я не плачу, я лишь где-то в глубине души захожусь удушающими рыданиями. Знаешь, Элиот, без тебя я не хочу жить... Это я должен был умереть в ту ночь...» - мягкий свет свечей озаряет часть комнаты, но Баскервиль будто не видит его – в его глазах тьма, такая густая, что её можно увидеть и с этой стороны, заглянув в эти агатовые очи. Больше всего его расстраивает и злит тот факт, что, вспоминая Найтрея-младшего, он видит пред собой его окровавленное тело и застывшие стеклянные глаза, потерявшие ту искорку жизни, что в них теплилась, и никак ему не удаётся воспроизвести в памяти его живого, такого угрюмого и недовольного, или – редкое явление – мило улыбающегося и мягко сжимающего тонкую ладонь слуги. Лео отчётливо помнит его прикосновения – чуть грубоватая от тренировок с мечом кожа всё равно кажется очень мягкой, когда касается бледных пальцев - она всегда казалась юноше необыкновенно тёплой и притягательной. И никогда он не променяет эти воспоминания на чьи-то чужие руки... Он - чей-то новый господин - всегда будет верен своему.       «Знаешь, Элиот, я уже писал тебе, что решил принять свою судьбу и стать главой дома Баскервиль... Ты бы никогда не одобрил, знаю, но ты покинул меня, и у меня больше нет смысла существовать в этом мире, а жить в нём я уже и вовсе не смогу. Возможно, меня убьют, но... Значит, я буду ближе к тебе... А это лучше, чем видеть этот проклятый мир, эти лживые маски и эти золотые блики, что шлёт мне Бездна словно проклятье...». Словно услышав знакомое слово в мыслях Лео, в его голове проснулись голоса. Единственное, за что он любит свои кошмары, так это за то, что на некоторое время эти ненавистные собеседники из его мозга затихают. Хотя в последнее время ему наплевать даже на них. Он откладывает перо и потирает виски, то ли чтобы избавиться от мешающих звуков, то ли чтобы просто немного расслабиться. Ни то, ни другое сделать не удаётся, так что он поднимается со стула и перелезает на кровать, кутаясь в одеяло и замирая в позе эмбриона, глядя из-под спадающей на лицо ткани на тающий воск свечей. За окном мерцают звёзды и они, словно золотые блестки, вечно играющие перед взором тёмных глаз, раздражают. А Элиот любил звёзды...       Утром в комнату заглядывает Винсент – он единственный, на кого хоть как-то реагирует пока Баскервиль. Днём он старается подражать Гленам, дабы вжиться в новую роль, но с вечера и до утра он остаётся маленьким, одиноким Лео, что страдает от невыносимой душевной боли, терзаемый всепоглощающим чувством вины. Названный Найтрей принёс завтрак, но его юный господин совсем не чувствует голода – кажется он не ел ничего вчера на ужин, а значит придётся дать желудку хоть какую-то пищу, дабы получить немного энергии. Свечи за ночь истлели, а на краю стола появился ещё один аккуратно-сложенный конверт – гость не может не заметить, он всегда отмечает подобные мелочи. На несколько минут он отлучается и брюнет отставляет тарелку с едой, дабы закончить трапезу стаканом сока. Взгляд за окно – снова пустой, снова в никуда.       Впервые за последние дни Винсент видит в глазах господина хоть какие-то эмоции и их столько, что невозможно в этом сплетении угадать точно что-то одно. Пальцы Лео дрожат, нежно касаясь чуть шероховатой на ощупь поверхности меча, убранного в ножны. Его ноги подгибаются, а на глазах появляются слёзы. Он рад и в то же время на него с новой силой сваливается осознание потери и чувство дикой тоски. Он пытается выдавить из себя слова благодарности, но голос его срывается на хрип и он замолкает, сглатывая и шумно выдыхая. Меч довольно значительно весит и ощущение его в ладонях заставляет, словно почувствовать жизнь немного с другой стороны... И хочется броситься бежать к Элиоту, отдать ему его меч, но, в то же время, бежать некуда и отдавать меч некому. Винсент выполнил просьбу и, передав дар в руки господина, удалился. А юный Глен аккуратно положил оружие на постель и опустился на колени перед кроватью, глядя на него с любовью и печалью, ласково касаясь его поверхности кончиками пальцев, словно это мягчайшая кожа младенца, словно это часть души самого Элиота... Он мысленно вернулся к ночному письму и, чуть подавшись вперёд, с благоговением коснулся тёплыми губами холодной рукояти меча, прикрывая глаза.       «Прости, Элиот, твой меч должен был вечно храниться в семье Найтрей, но никого не осталось, а этот меч... Всё, что есть у меня от тебя. Сколь я дорожил тобой – ты дорожил им. И теперь я буду беречь его. Я буду хранить его, как часть тебя, и ты можешь быть спокоен – я буду чтить твою память, и никогда не забуду, как велик и прекрасен был его прежний хозяин... По крайней мере, в моих глазах».