Больные

Для Уэйда Питер – бог. Невероятно близкий, до одури доступный. Не нужно кланяться до стертых в кровь коленей пред красочно нарисованными картинами. Не надо с рабским лепетом, с до боли закатанными глазами в надежде увидеть его где-то там, вверху, выплескивать целый поток красивых, слащавых слов восхваления и перечисления всех его достоинств, чтобы его бог просто обратил внимание на него, на жалкого изуродованного муравья в его личном, божественном муравейнике. Питер только его. Уэйд может свободно касаться его, обнимать, сжимать, целовать. Питер не оттолкнет его лишь потому, что нельзя, потому что слишком разные, а лишь легко улыбнется. Коснется, обнимет, сожмет и поцелует в ответ. Питер любит Уэйда. Уэйд боготворит Питера. Уэйд – жрец Питера. Он готов всю свою невероятно долгую жизнь приносить дары, услаждать его божественную волю жертвоприношениями. В обрядной одежде, на священном камне, всем в засохшей, уже темно-багровой крови, с занесенным вверх ритуальным кинжалом, сделанным из его собственной бедренной кости, отточенной на славу, и на котором вырезаны лишь им двоим понятные символы. Ему все равно, кто под острым желтоватым острием – любой живой человек или он сам. Это их безумные пляски около огромного костра, языки которого ласкают темное небо, маленькие далекие звезды. Только вот... Уэйд прямо перед ним в священном трепете вырезает у себя на груди, красивого, ровного паука, ведь он повторял это столько раз перед зеркалом в ванной каждое утро, день, вечер и ночь, что руки уже машинально повторяют движение, - и боли нет, вовсе нет, есть только неконтролируемая радость, что трещиной улыбки отражается на его лице, - и кровь стекает вниз, словно яркая акварель по бумаге, но Питер смотрит на него полными шока глазами. Его глаза широко раскрыты, и зрачки, оплетенные тонкими нитями радужки, прожигают его и остаются где-то глубоко под кожей, ожогами разочарования раздражая нервные окончания. Его рот приоткрыт в немом непонимании, и Уэйду кажется, что из этой узкой щели чужого нутра едким дымом, противным туманом выливается тишина, что концентрированной кислотой разъедает их связь, что тяжелой кувалдой разбивает вдребезги хрупкий хрусталь взаимопонимания. Эти осколки режут глотку изнутри, впиваются в уже израненную кожу, хрустят при каждом тяжелом вдохе в легких. Он готов плакать этими осколками, острыми неровными краями царапающие нежное глазное яблоко. Он хочет, чтобы по его щекам стекала хрустальная кровь, словно с икон святых, ведь это слезы его страдания, его отвергнутой веры, его безнадежные попытки восхваления имени его. Питер просто разворачивается и без слов уходит. Каждый шаг отдавался глухим стуком в ушах, и с каждым стуком он разваливается желчной массой по внутренностям. Он не может понять, рвота ли это или обжигающая горечь обиды. Он покинут своим богом. Бог не принял его жертву. Бог не принял его. Через пару дней он вернется. Молча поцелует его в краешек губ, прихватит зубами нитку и вытащит из него клубок ненависти к себе с хлюпаньем, обхватит зубами противный комок и раскусит, выпуская темную жидкую массу наружу, которая после будет стекать по его подбородку безумными дорожками слепой веры. Но вдруг эти дорожки распустят свои ужасные ветки, распространяясь по всему лицу, постепенно приближаясь к глазницам. Это не ветки, это сосуды. Одна ветка-капилляр очень быстро доберется-таки до белка, и черная субстанция кляксой расползется по белоснежной чистоте. Много-много маленьких пятен, словно капли дождя, словно темная кровь. Они расползутся по всему глазу, проникая в мышцы радужки, проникая в глазничный нерв и стекая в мозг. Уэйд завороженно смотрит в черную пропасть своего обожания, в лоно своего божества, обнаженный, оголенный, в сладкой истоме. Прими, прими меня. Никто не будет тебе также верно служить как я. Прими! Хорошо. Уэйд в изумлении моргает и, - словно мираж в пустыне, - все исчезает. Питер, его самый обычный Питер, смотрит на него внимательным взглядом, наклонив слегка по-птичьи голову. Ни следа от той невероятно сладкой бездны, лишь обжигающие, словно ожоги от сигарет, узкие точки зрачков. Здравомыслие. Адекватность. Нормальность. Словно струя ледяной воды на его голову, что предательски вырывает из его нежнейшего безумия. Ему ничего не остается, как сжать его жилистое тело, прикрывая глаза. А под веками был тот Питер. Тот, в котором можно было утонуть. *** Это все повторялось и повторялось. Он вырисовывал на своем теле фреску, в надежде показать свою преданность. Снова то кислотное молчание, - Уэйду казалось, что оно было ядрено-малинового цвета,- снова неумолимый ритм шагов, вплетающийся в его уши симфонией разочарования и отвержения. Теперь он выцарапывает себе глаза, размазывая собственные белки и кровь по всему лицу, по рукам. Только так он может рыдать кровью. Только так он может смыть с себя позор. А потом Питер снова возвращается к нему, истязающему себя в приступе неконтролируемого гнева. Осторожно брал из его окровавленных рук орудие пытки и с печальной усталостью смотрел на его истерзанное болезнью и им самим лицо. В такие моменты он страстно желает пробить себе голову стальным штырем. Он заставляет своего бога грустить. Он самый худший жрец. Таких, как он, у Питера не должно быть. Он бы ушел, он бы опустил руки, но это словно самая сильная зависимость – ты привыкаешь и телом, и душой. Поэтому он снова и снова пытается доказать ему свою преданность. Это колесо Сансары. Остановите, прошу! Кто-нибудь, умоляю! Помогите!... Это их водоворот безумия. Бегство туда-сюда, попытки уйти, скрежет цепей слитых воедино сознаний. Нет конца, нет начала. Ярко-красный паук из пряного аромата сожженных трав. Черная бездна космоса над костром жара их тел. Нет конца нет конца нет конца нет конца... Питер облизнул губы. Уэйд, харкающий кровью от слишком глубокого пореза ножа, что задело легкое, в изумлении застыл. Радость теплым цветком неуверенно распустилась где-то в груди. Он не уходит. Он не уходит, он тут, он смотрит, он наслаждается, он вкушает! ...не уходит не уходит не уходит не уходит... Питер подходит ближе. Один мучительно долгий шаг, другой. Теперь эти шаги пускают трещины в его оболочке безнадежной печали, обнажая доверчивое нутро, полное тягучего повиновения и рабского благоговения. Уэйд с глухим стуком падает на колени, в восхищении наблюдая за действиями Бога снизу вверх, как и должно быть. Длинные, тонкие перста рук его нежным шелком обволакивают исчерченное неумолимым роком лицо, поглаживают отвратительные язвы-кратеры неправильности, что появились из-за взорвавшегося, гноящегося под кожей желания жить. Лицо Питера было освещено яркими бликами, теми, что ярким фейерверком вырывались из его любящей улыбки , которая искреннее улыбки гребанной Девы Марии. Эти блики чудодейственным целебным эликсиром растворялись в нем. Они были только его! Только его! Они предназначались ему! Бог заметил своего изуродованного муравья. Бог наполнил этого муравья удушающим экстазом, что одновременно заставлял его биться в оранжевых ядовитых конвульсиях, и одновременно сковывал крепкими канатами его изломанное тело, лишая возможности двигаться, и словно пережатый шарик, заставляя лопнуть с оглушительным хлопком, оставляя после себя разбрызганную слизь и ошметки грешной плоти, не выдержавшая столь сильных чувств. Взорви меня! Очисти меня! Я взорвусь пороховой бочкой лишь для того, чтобы согреть твои замершие пальцы. Я размажусь по стене тогда, когда тебе надоест цвет обоев. Я стану безвольной куклой, послушной марионеткой, чтобы удовлетворить все твои желания. Пальцы стекающими каплями опустились на его плечи, заботливо соскребая капельку засохшей крови. И еще, и еще. Теперь его плечи были посыпаны порошком крови - засушенной верностью, бардовым подаянием. Слишком легкий, слишком недостоверный, чуть дунешь на него – и поднимется в воздух, и рассыплется по полу белесой пылью. Надо что-то более показательное, что-то более сложное. У паука же восемь лапок, не так ли? Ногти сжимают его предплечье, сминая его нечеловеческой силой. Стопа, одетая в серый носок, опирается на его грудь, что Уэйд сразу же с готовностью выпятил. Мышцы одного напряглись, другого – блаженно расслабились. Веки медленно закрылись, погружая в чувственную темноту, звенящую пустоту сознания. Рывок, - и руки с хрустом и чавканьем отрываются от его тела, оставляя на своем месте недолговременно брызжущей горячей кровью широкие раны с беспомощно торчащими костями. Питер сразу же наклоняется и широким мазком зализывает их с обильным количеством слюны, обводя края и не оставляя без внимания ни один малейший участок обнаженного мяса. Они сразу же начинают разъедаться, борясь с ядом. Уэйд со стоном блаженства запрокидывает голову и закатывает глаза под завесой век. Его прошибает дрожь от ощущений во всем теле, выкручивающие его сознание словно мокрую тряпку. И вместо воды стекает сцеженная эйфория, сладким нектаром растекающаяся по всему телу вместе с бурлящей кровью. Это то, чего он хотел. Это то, о чем грезил бессоными ночами. Извращенное, кровавое, запретное, но чертовски притягательное. Он – Ева, он вкушает запретный плод. Только вместо низвержения он превозносится еще выше, погружается в формалин нирваны. Это ваш секрет, это ваш собственный ритуал. Хоровод вокруг вывернутых наружу внутренностей, что кровавой полосой тянутся за тобой, ведь это ты их выпустил себе. Песнопения из разодранной глотки, складываемые из твоего хрипа и бульканьем крови. Рисунки, вырезанные на твоих клочках кожи, которые ты потом сошьешь в праздничное одеяние. Статуэтки, кропотливо обструганные и отшлифованные, для которых ты использовал свои кости. Все твое тело – это храм. Питер поднес одну его руку к месту, где под красивой и ровной кожей, сильными мышцами запрятана клетка ребер, где одна линия его тела переходила в другую. Прижал ее, пачкая себя остывшей кровью, и стал медленно обматывать ее тонкими нитями липкой паутины, соединяя чужую плоть со своей, объединяя себя и его. Рука подрагивала от каждого движения, с каждым оборотом клейкой паутины все крепче и крепче прижимаются к Питеру. Ближе, ближе. Крепче. Слейся! Растворись! Потеряй себя! Забудь себя! Чувствуй своей жертвенной пустотой его ровное дыхание, его безупречность кожей. Оплети его, пряча от всего мира. Также и со второй рукой. Интимная близость, спрятанная от глаз и скрепленная белой сетью кружевных нитей. В некоторых местах маленькими, почти незаметными крапинками выступила его кровь. Питер снова приблизился к Уэйду, легко касаясь своими губами его. Открой глаза. Он медленно раскрыл свои веки, после чего яркий свет вырвал его из пленяющей тьмы густых эмоций. И сразу же встретил довольный, счастливый взгляд. С каплями крови, со слепящей широкой улыбкой, с невероятно добрыми глазами, он был непорочнейшим существом, самой святостью. Истинный бог. Потом, ослепленный чужой искренностью, опустил взгляд и пораженно вздохнул. То зрелище, которое он увидел, поразило его до глубины души, отпечаталось клеймом. Это было завораживающе, притягательно, естественно. Как и должно быть. Руки сухими, голыми ветками свисали запястьями вниз, неловко сгибались в суставах, но не выглядели чужеродно. Питер осторожно взял его за бока и опустил спиной на пол, после еще раз вылизал уже почти зажившую рану. Уэйд чувствовал теплые касания ладоней и прохладные, случайные его-уже-не-его конечностей. Они быстрым импульсом, тяжелым камнем бились об стену самообладания. Нужна еще одна пара лапок. Заботливо, почти с материнской лаской стянул свободные домашние штаны, осторожно потянул без всякого стеснения боксеры, оставив его полностью нагим, открытым, словно только что родившегося младенца. Неловкости не было, даже ни малейшего намека. На этот раз Уэйд не закрывал глаза. Теплые, слегка скользкие от чужой крови ладони обхватили его ноги чуть выше колена, сжимая в крепкой хватке. Нога опустилась на мускулистый живот, вдавливая тело в пол. Еще один быстрый, сильный рывок – и его оставшиеся конечности оказались в чужих руках, отдельно от него. На этот раз крови оказалось гораздо больше, она хлюпала в носках Питера, ореолом святого обволакивала Уэйда. Она повсюду, словно вода или воздух. Снова вылизывает плоть, обводя языком обломанную шейку бедра, которая чуть царапает своим отломанным концом язык. Пошлости в этом не было, пусть порой мягкие волосы касанием лепестка проходили по вялому члену, ни малейшего возбуждения не было у них обоих. Только сладкое наваждение, что сладкой горечью оседало где-то на корне языка. Он прижимает ногу раной к своей подвздошной кости, что дугой выпячивается из-под кожи. Те же движения рукой, быстрый танец белесых нитей – и вот, две ноги, согнутые в коленях, четвертой парой лап свисают, словно новые ветки дерева. Вот он, истинный облик его бога. То, что не дано увидеть обычному человеку. Влажное нутро ваших фантазий, вывернутое вами наизнанку, то, что видно лишь вам. То, что останется между вами, в этой ошарпанной квартирке со спертым воздухом и сбитым дыханием, кроваво-чистое, лишенное пошлых, на уровне звериных инстинктов, диких, необузданных положений тел и мыслей. Уэйд моргает, и в одно мгновение глаза Питера стали той притягательной тьмой, которую жаждал увидеть уже давно. Дыхание в одно мгновение сбилось. Вот он, истинный паук. Питер снова подходит к нему, садится на дрожащий живот. Начинает задумчиво вырисовывать на его груди замысловатые узоры, оставляя легкий след от его крови, что была на его руках и капельками утренней росы покоилась на груди. Потом на одно мгновение посмотрел на полученный рисунок, и, словно пораженный гениальной идеей, чуть наклонился к его лицу. Ты слишком много потратил своих слез впустую, оплакивая то, что оплакивать не стоило. Но, может, мы сможем использовать их в благих целях? Он, скованный своим экстазом, своей пустотой в конечностях и чужим телом сверху, начал изгибаться дугой, пытаясь быть ближе к богу. Да, да, да, используй это! Используй мои слезы! Используй меня! Пальцы, словно паучьи лапки, стремительно поползли вверх, к его лицу. Огладили контур губ и, поднимаясь вверх по щеке, остановились у самого края века. Они оба вздохнули с душащим чувством ожидания, на секунду останавливаясь перед тем как... Пальцы надавили на белок, и он, словно спелая ягода, брызнул кровью и еще какой-то жидкостью. Он поводил по кругу в глазнице, смешивая все в одну цельную массу, осторожно поднял палец и, словно кисть, занес над плоской грудиной. Потом осторожно опустил, оставив точку, и снова потянулся к глазнице, набирая еще. Потом к другой. Глаза быстро затягивался, поэтому Питер раз за разом давил его, получая свою желанную краску. Уэйд бился в неудержимой неге, метался под чужим телом, извивался словно змея, пытаясь выплеснуть свою эйфорию чтобы не лопнуть, чтобы не испортить работу его бога. По лицу стекали струйки жидкой субстанции, дорожки их безумия, сок запретного плода. Его глотку пробирал неконтролируемый смех. Поэтому он хохотал в полный голос, безногий, безрукий, слепой, полностью беспомощный, в обьятьях своего паука. Его хохот стеклом разбивался о стены, о Питера, о весь окружающий мир. Когда он прекратил и застыл, Уэйд дождался, когда снова может видеть, и опустил взгляд. Там кровавым пятном расцвел паук. Он запрокинул голову обратно, кровоточа настоящими, прозрачными слезами радости. Бог принял его дар. Бог принял его.