Больные

Питер-Питер-Питер Сладкий-сладкий малыш Питер Правильный-правильный паучок Питер Когда Питер касается Уэйда, то в его голове появляется мысль, что он держится на нем, как на стене здания, цепляяясь своими липкими пальцами. Еще секунда, и поползет по-паучьи куда-то вверх, наверняка спасать кого-то. Но только не его. Это Уэйд держится за него, как за отвесную стену, своим жалким видом, словно катаной, пронзая его сердце, и всеми силами хватаясь за рукоятку. Потому что там, внизу, холодный асфальт, о который можно разбиться. Там белые тельца опарышей, копошащихся в едином ритме вечной смерти, потому что ждут его гниющего тела. Там вечная бездна, приветливо раскрывшая свою пасть с невероятно горячей лавой безумия внутри, потому что ему не место в мире нормальных. Там, внизу, его прошлое, с ремнями на запястьях, белые тени и ужасный запах медикаментов, потому что его прошлое никогда не выпустит его из своих объятий-кошмаров. Там два волка с белыми и желтыми глазами, ехидно скалящихся окровавленными пастями, потому что их любимый деликатес – его мозги с треснувшим, словно упавшее стекло, разумом. Уэйд жалок. Цепляется за юное, горячее сердце парня, укрываясь чужим сочувствием, словно одеялом, от всего. От холодного асфальта, от мерзких опарышей, от пасти бездны, от кошмаров прошлого, от двух волков. Словно чертова мантия-невидимка. Но он боится, что в один момент все опадет рваными лоскутами чувств. Ты ужасен. Ты его не удержишь. Ебанный монстр. Ты ломаешь все, к чему прикасаешься. Когда Питер его касается, то ему кажется, что его остатки кожи сгорают под его ледяными пальцами. Текучей массой спадают вниз, оголяя багровое мясо. Когда Питер касается его обнаженных мышц, то Уэйду кажется, что они с шипением, словно от кислоты, растворяются, обнажая голые кости. Уэйду нравится это. Чертов мазохист. Уэйду хочется стать перед ним одним скелетом. Обнажить кости, показать свое нутро. Стать хоть ненадолго нормальным. Стать хоть чем-то похожим на него. Добрый, добрый паучок. Он совершил большую ошибку. Ты уничтожишь его. Ты сам сдерешь мясо с вас обоих. Уэйд закрывает глаза и представляет, что они касаются голыми костями, стучат зубами в безумном подобии поцелуя. Нет этих ужасных губ. Нет этих грустных глаз. Безликие. Одинаковые. И нет больше всех масок. Когда он касается Питера, то ему кажется, что в местах, где его уродливые пальцы касались, стремительно появляется коррозия, разрастается ужасным черным пятном, словно дикий цветок распускается, и в нос ударяет запах разлагающегося тела. В такие моменты Уэйд чувствует стыдливый прилив возбуждения. Ебанный некрофил. Если Питер не уйдет от тебя, ты погребешь его своим безумием. Иногда его осеняет. Бездна с безумием не под ним. Она в нем. Жгучей лавой растворяет все хорошее, сметая остатки разума, оставляя уродливые застывшие фигуры и прерывая все пеплом отчаяния. Он – город, погребенный под лавой из-за разбушевавшегося вулкана. Он сам – вулкан. Все в нем. От этого не укрыться. От этого не убежать. Его тело, распластанное на асфальте, уже едят опарыши, волки с чавканьем пожирают его мозги, белые тени фиксируют его руки. Ему не убежать. А Уэйд и не пытается. Он брызжет этой лавой на других, сладостно и с наслаждением извивается под ласками этих тварей в луже собственных остатков. Ему нравится эта вакханалия, эта дикая пляска бесов под закрытыми веками, и как только он открывает их, все это, словно помои из окон, выплескивается дикими сплетениями слов. Никто не понимает, что его слова – это ритм стучащих копытцев чертиков. Но сразу же Уэйд отбрасывает эти мысли подальше. Он не причинит вреда Питеру. Однажды ты очнешься в луже его крови. И ты уже не будешь ни о чем жалеть. Беги-беги, малыш Питти. Так далеко, как только сможешь. Пасть раскрылась шире, лава бешенным потоком вырвалась из рта Уэйда, личинка начала шевелиться, а волки раскрыли свои глаза. Но никто этого не заметил. Беги, беги быстрее. Паучок еще не знает, во что связался. *** Однажды, когда они касались друг друга, когда Уэйд плевался безумием, словно накаленная сковородка шипящим маслом, Питер нежно обхватил его руку. Ласково провел по ней. И вдруг вцепился зубами в плоть, с силой кусая и отрывая кусок. Показалась кость. Кровь на несколько секунд хлынула, но быстро остановилась, оставив россыпь капель на лице Питера. Уэйд посмотрел удивленно на него. Из уголков рта капал едко-зеленый паучий яд безумия. Наверняка сладкий-сладкий на вкус, словно мед. От этих мыслей лава начала пузырится, накаляясь еще больше и обжигая глотку в животном желании попробовать. Заметив взгляд Уэйда, Питер с широкой ухмылкой раскрыл рот. Там, за зубами, под языком, на языке, на деснах, копошились тучи маленьких, черных паучков, выползающих из глубин глотки бесконечным потоком, постоянно двигаясь своем ритме, диком и завораживающем. Если Уэйд – вулкан, то Питер – паучье гнездо, флакончик яда, выпив который будешь долгие и сладостные минуты корчится в болезненном экстазе, настолько ярком, что в тебе вспыхнет сверхновая. Питер, с всепоглощающей дырой гнезда в глазах, где были тысячи-тысячи пауков, наклонился к его лицу. Коснулся своими чистыми-запачканными губами его, изуродованных. И в этот момент лава и яд с шипением соприкоснулись, смешивались, разноцветными ниточками сплетаясь в единый экстракт их больных фантазий, грязно-совершенных желаний и невероятно притягательно-запретных действий. В нем плавились маленькие-маленькие паучки и растворялись голодные опарыши. Пальцы Паука нежно гладили затягивающуюся мясом кость. Уэйд блаженно закрыл глаза. Поздно бежать. *** Скоро, очень скоро они будут одинаковыми.