Затишье перед бурей

Кто бы мог подумать, чем занимаются лучшие друзья на совместной ночевке? Ни для кого секретом не было, что Стас уже пробовал и вино, и пиво, и даже что покрепче, но все думали – попробовал в кругу семьи, так хоть не в подъездах. Стас складывал самые разные вещи в рюкзак, взял на всякий случай спички, только зачем – никто не знал, логичнее было взять даже презервативы, авось у Ромы бы не оказалось, логичнее было бы взять зажигалку, но да, Мытник брал спички. Он мило улыбнулся, помахал маме и по дороге натягивая шапку, шел к пункту назначения. Рома уже наверняка там изнывал от одиночества и желания. И юноша не ошибся – действительно, Жигарев всю неделю ждал удобного момента, а сейчас лихорадочно искал по всем своим шкафчикам штопор, чтобы успешно откупорить бутылку с крепким грузинским вином. Оно не щадило ни горло, ни разум – Рома сделал первый глоток, который уже ударил в голову и обжег ротовую полость, а Стас уже добрался и настойчиво звонил в дверь. Рома встретил Мытника самыми крепкими объятиями, самыми искренними, и самой счастливой улыбкой. - Ну, спокойнее, я же холодный с улицы, Рома, пусти, не задуши,- саркастично, однако, пусть Рома и был хрупким, но его цепкие ловкие ручки и вообще эти объятия до хруста ребер могли и сломать Стаса. - Плевать, я соскучился,- да, с первой секунды друг Роме показался безумно холодным, но он привык к этой температуре, а потому еще минуты полторы назойливо не отлеплялся. Мытник разулся, разделся, пару раз одернул на себе футболку, а Рома в свою очередь нашел местечко, где можно было бы повесить верхнюю одежду очень уж ожидаемого гостя. Они сели за стол. Вино размягчало эмоции, вино заставляло мозг плавиться, будто оно проходило путь не изо рта по пищеводу и в желудок, а шло по горлу куда-то вверх, позабыв все законы физики, на то оно и вино, чтобы такое вытворять. Беседы шли так легко, будто бы они все свои годы прожили вместе, будто бы всю свою жизнь наблюдали за пробуждением друг друга каждодневно, ни разу не расставаясь. Рома курил и пускал дым вверх, к потолку, а уж он выветривался через открытую форточку, и так продолжалось, пока не кончилась пачка. Стас смущенно улыбнулся, отвел затуманенный и слегка остекленевший взгляд и робко попросил закурить. Рома не пожадничал, дал Стасу сигарету, подпалил ее, а затем с легкой усмешкой на губах услышал режущий слух кашель. Он и сам вспомнил себя, шестнадцатилетнего, когда только разок попробовал, второй, и вот – два года как он курит. Жигарев не хотел портить мальчика, но не выходило. У Ромы на все было одно оправдание – не трава, и слава богу. А Стас докуривал, уперто, упрямо, будто бы был он вовсе не Близнецами, а упертым Овном, Тельцом, да хоть Козерогом, но он шел к цели – дошел. Сигарета была почти докурена, она обожгла пальцы задумавшемуся юноше, он ее и затушил, кинул в банку. На сегодня с них хватит – у Ромы промелькнуло в голове, и он настежь открыл окно, и он выкинул туда содержимое банки от кофе, в которой они хоронили бычки, молясь, чтобы никому не попало на голову. На самом деле, на навесе крыльца за год обитания этого молодого человека в этой квартирке, скопилось неплохое такое кладбище окурков, и у кого вид выходил на этот мирок, всегда негодовал – что за свиньи эти курильщики. Жидкость в темной бутылке подходила к концу – и кстати, не только в абстрактном смысле, а стекло так напоминало тонированное стекло, что Жигарев невольно погладил бутылку тонкими пальцами. - А я раньше, в дождь, пальцами рисовал на стекле машины что-то уродское,- Рома неопределенно замычал, его разморило, а былой прилив бодрости сменился усталостью. - Жи-и-и-и-га-ре-е-е-ев-в-в-в, - Мытник умудрился и букву «в» протянуть, да так противно, что Рома дал ему хороший подзатыльник, мол, не позорься и не тяни согласные, они не согласны с таким раскладом. - Мы-ы-ы-ы-ы-т-т-т-т-т-т-ни-к-к-к-к-к! – словно стуча зубами от холода произнес Рома. Неясно – что же им друг от друга понадобилось, хотя… Рома встал со стула и пошел в разнос – схватив за локоть юношу он потащил его в спальню. Стас не сопротивлялся и даже не настораживался, все и так было ясно, как июльское утро. Но за окном-то была ноябрьская ночь, а потому он даже и не знал, что и как, и где, и почему так быстро. Рома жадно впивался в губы Стаса своими, да настолько, что Мытник уже про себя думал «да хоть откуси ты их уже, только меня не мучай», но мучениям конец не приходил. Влажные поцелуи продолжали вдохновлять Рому, он не стал заставлять себя останавливаться, лишь краем глаза поглядывал за своей рукой, которая словно бы действовала за него, была отдельным организмом, с отдельным, и не с затуманенным, в отличии от Роминого, разумом. Проказница-рука уже обласкивала пах, который, как давно приняла решение сама матушка-природа, стал твердеть, потихоньку, процесс окрепания, а по-научному эрекции, происходил плавно и очень даже красиво. Когда на довольно тесных штанах стал виднеться бугорок, Рома понял, что надо уже заботиться не только о чужом, но и о своем, ведь в штанах стало так тесно и так жарко, что он уж подумал поскорее раздеться. Они так и сделали. Стас никаким лежал на подушках, а Рома, кое-как взяв себя в руки, стал осторожное, хотя, какое там, чем быстрее, тем лучше, раздевать Стаса. Пальцы шаловливо сжались на сосках, Мытник зажмурился, а капелька пота потекла по лбу к переносице. По коже прошлись мурашки, а Жигарев был только рад за этим наблюдать – была бы еще бутылка, они бы, а точнее, уже скорее, он бы сам, ее бы осушил. Щеки Стаса стали цвета вина, да и сам Стас стал вином, по крайней мере для Ромы – он не мог им насытиться, не мог им напиться, а этот мальчишка его манил, пьянил и медленно, как бомба замедленного действия, убивал. Пальцы цепко продолжали действовать, но затем в ход пошел рот, который был пока не самым умелым, но азам, самым-самым азам, был научен. У Стаса член стоял слишком крепко и сразу. Выступили голубые-зеленые, противного оттенка, венки, жилки, показалась розовая головка, которую Рома ловко очистил языком, от чего Стас взвыл и знатно вздрогнул, чуть не дал коленкой Роме в живот. Ох бы Жигарев ему дал бы сейчас за удар, ох бы дал. Но все обошлось. Член гордо возвышался, и не прятался за многочисленными тканями бугорком. Рома со всей своей нежностью поцеловал половой орган у основания, из-за чего вызвал у его хозяина смешок, а затем провел вдоль всего периметра влажным языком. Ему было не по себе, но, чтобы не упасть лицом в грязь, Рома решил идти напролом, и правильно делал, это и больше всего ценилось мужчинами, особенно с повышенным содержанием тестостерона, и Мытник входил в их неплохое число, в их отряд. *** - Стас, иди ко мне,- и он понимал его с полуслова. С его бедер падало белое, и видимо, уже присвоенное ему полотенце, и он заходил в ванну. Аккуратно ступал на скользкую поверхность, а затем оказывался в теплых и желанных объятиях Ромы, который был готов его принимать в своих объятиях ежеминутно, ежесекундно. Шторка намокала, струи попадали и на нее, и на парней, которые крепко обнялись, прижались своими измучанными за день телами к друг другу. Стас был умел как никто в его возрасте. Он изучил тело своего партнера вдоль и поперек, а теперь слизывал с его тонкой жилистой шеи капли водопроводной воды, за что чуть ли не получил от хозяина этой шеи. - Ты совсем что ли? Она же грязная,- Жигарев нахмурился, глядя из-под насупленных бровей на бессовестного и не берегущего себя Мытника. - Единственное, что здесь грязное, так это ты,- озорно усмехнулся юноша, принимаясь «очищать» кожу Ромы своим языком. Стас любил руководить всем процессом – он властно хватал Рому, кое-как вытирал его полотенцем, далеко не насухо, оставляя желанные капельки на не менее желанном теле. Жигарев неустанно стонал, прогибая спину, а Стас властно жал рукой на уставшую за день поясницу. Рома неустанно оставлял отметки на юношеском теле, ведь тот пообещал, что все будет тщательно прятать. Конечно же Рома знал, что Стас будет хвастаться перед какими-то его друзьями или просто одноклассниками, мол, смотрите, какой я альфа-самец и какой я молодец, что подцепил хорошую девчонку, но главное, чтобы его родители не видели результатов их сугубо, кхм, дружеских, ночевок. - О боже мой! - Стас со всей силы хлопнул Рому по костлявой заднице и обмяк. Рома обходился без громких возгласов, но в душе у него творилась такая же буря из разных чувств. И как только Стаса отпускают к старому извращенцу Роме? Хотя, может никто и подумать о таком не может. Но Рому мучала совесть. И нельзя было подумать, что они спят в одной кровати с такой нежностью. Стас посапывал и пошмыгивал во сне, а Рома, если не мог уснуть, с упоением наблюдал за ним и время от времени поправлял одеяло на юноше, ей-богу, заботливая матушка. Но Стас сам по себе излучал такую энергию, что о нем хотелось заботиться, хотелось согреть под своим крылом, поцеловать в лоб, в щеку, коротко и без присущей Роме пошлости в губы. Когда Рома засыпал чуть раньше, Стас поглядывал на него, порой поглаживал по тонким рукам, норовил покрепче вжать в себя, но не решался. А поутру рассеивалась дымка – по утрам ее рассеивал запах чашки крепкого кофе. Порой Жигарев забирал своего друга на все выходные, родители отдавали его, скрипя зубами, и когда они не спали всю ночь перед понедельником, парень делал своему любимому школьнику две чашки кофе, покрепче, чтобы Стаса хорошенько вштыривало. Они безнадежно опаздывали оба: Стас приходил ко второму уроку, а Рома к концу первой пары, они никак не могли разбежаться, и разговоры за чашкой кофе или чая просто их окутывали, обволакивали, и они не могли наговориться, пусть и молча говорили, и такое бывает, все выходные.