Затишье перед бурей

Стас, ты лучшее, что со мной случилось в этой жизни. Я болен тобою, я схожу с ума по тебе, я дышу тобой, твоя кожа пахнет так хорошо, что мне кружит голову. Мне кружит голову от любви, определенно. Я правда не знаю, как бы жил без тебя. Ты тот самый мальчишка, который в свои четырнадцать разбил сердце восемнадцатилетнему парню. Ты тот, кто его топит и вытаскивает, тот, кто заставляет ходить по кругу. Ты тот, кто его запер в тебе же, и тот, кто не отпускает. Стас, я благодарен тебе. Ты — мое лучшее. — Никогда, слышишь, никогда не стесняйся того, какой ты есть, ты меня понимаешь? — осторожно поглаживал чуть ли не плачущего юношу по плечам обеспокоенный Рома. Он чувствовал все напряжение этого момента, прочувствовал сердцебиение Стаса, который закрыл свое лицо руками и всхлипнул, прочувствовал всю его отчаянность и безвыходность ситуации. И что может быть хуже бездействия, когда настолько близкий и дорогой человек захлебывается в своих слезах, а ты ничего не можешь поделать? Возможно, кроме Ромы и еще парочки людей никто не видел, как этот сильный и уж очень мужественный юноша ревет, как маленькая девочка, и это грело душу. И Рома сам себе пообещал, что он вырастит из этого хрупкого львенка с большим сердцем настоящего, сильного, не оглядывающегося назад, а главное — гордого льва, который будет разбивать сердца девчонкам, из-за которого будут рыдать и резать вены, под которым будут извиваться и молить о еще одной минуте с ним. О, он это себе пообещал, и он будет со Стасом до конца — он сделает из него человека, порой и забыв о себе. Раз пообещал стать наставником, вторым отцом и отдать себя без остатка — Рома это сделает. — Никто не хочет видеть тебя глупым закомплексованным мальчишкой, Стас, я понимаю, да, — в ладонь юноши легла пачка салфеток, — понимаю, что ты хочешь стать сразу таким идеальным, но в юности все работают над собой, — Рома схватил вторую руку Стаса и заглянул в его покрасневшие глаза, — послушай меня. Посмотри в мои глаза, хорошо? — ладонь отпустила уже такую родную, но совершенно чужую ладонь, и стала оглаживать мягкую юношескую щеку, которой пока редко-редко касалось острое лезвие бритвы. Сердце затрепетало, а щеки залились румянцем, и не у одного Ромы. — Что за жесты? — Стас усмехнулся сквозь слезы, но руку убирать не стал. Авось пригодится. Как-никак, а его чувство юмора никогда никуда не уходило. Но затем он грустно отвел глаза и направил свой взор куда-то вдаль. *** Ночка выдалась морозной. Первые снежные хлопья летели на землю, а ведь был только ноябрь. Густой дым поднимался и словно бы разъедал хрупкий воздух. Стас, ты такой воздушный, и я тебя тоже разъем когда-нибудь. Недостроенное заброшенное здание еще со времен СССР манило всех мальчишек. Кто туда всерьез лез, кто просто хвастался вымышленным подвигом, а кто туда бегал прыгать с крыши, чтобы потом живописно распластаться на асфальте. Его определенно покажут по скупому телевидению, его определенно будут оплакивать на похоронах, а остальные слезы будут выдавливать на поминках, его определенно запомнят, как глупца, но определенно «хорошего человека». Стать хорошим человеком — плюнуть и растереть. Тебя им назовут на похоронах, ведь о мертвецах говорить плохо не принято, надо лишь умереть. Неважно, каким способом — важен исход. Ты можешь быть настоящей скотиной, но умереть, просто не проснувшись — может в силу возраста, может в силу заболеваний, а может в силу волшебного снотворного. Можешь до острой боли и нехватки воздуха в легких захлебнуться в ванной, или в озере, или поехать к бабуле в село и там живописно поплыть по реке, чтобы кто-то увидел и недобрая смерть забрала его следом за собой. Или можно сигануть с этажа повыше, чтобы потом твои остатки собирали разные людишки, обязательно афишируя этот процесс, чтобы все думали, что еще есть кому собирать фарш. Кстати, про фарш, им можно стать, забежав под поезд на полном ходу. Машинист будет жалеть поезд и испорченные рельсы, а тебя пожалеет твоя родня. Но все это не так — тебя вынут из петли, откачают, увезут на карете неотложки, соберут по частицам. Надо уметь кончать драгоценные жизни. Рома медленно убивал себя своим же образом жизни, но это его определенно устраивало. Уж лучше умереть под какой-нибудь страстной и накуренной девицей, чем в собственной луже на грязном матрасе в доме престарелых. *** Дверь в спальню была гостеприимно открыта для людей, которые заходили вовнутрь, но никак не радовала тех, кто смотрел на коридор с кровати той самой спальни. Предательски подкашивались ноги, дрожали ручки, но этот день спешил стать красным в их небольшом календарике на текущий год — для какого мальчишки не будет гордостью потеря девственности? Если только не с парнем. Хотя, все способы по-своему верны, а потому Стас уверенно шел за хозяином этой скромно обставленной комнатушки, ведь только он знал, как он волнуется, только какой-то странно дрожащий внутренний голос Стаса сейчас знал его состояние и направлял его, что делать, что сказать, о чем смолчать. Они были у самой цели и Мытник точно знал, что его наставник как обычно придумает что-нибудь эдакое, ведь у этого неугомонного депрессивного и по-своему счастливого человека всегда будет план «б», всегда будет решение вопроса, проблемы, в любом случае будет план действий в любой странной и не очень ситуации. Рома так уверенно лег на кровать, будто бы каждый раз так и делал — ложился на спину, даже не сняв никакой одежды, не стянув носки, что немаловажно, и так же уверенно притянул юношу к себе. Стас потерялся — пульс ему казался ритмом, который сбивал его, был настолько медленным, пусть и его сердце бешено билось, его пульс и сердцебиение отнюдь не задавало ритма этому бешено-быстрому сумасшедшему процессу — его организм был куда медленнее порядка действий Ромы. Стас смущался. Что только ему нужно было сделать, чтобы раскрепоститься? Нет, у него были поцелуи с девчонками, причем с девчонками постарше, но не до такой степени постарше и не до такой степени уверенными и опытными, как Рома. Не было таких открытых ласк, никогда не было настолько взрослых и от этого еще более смущающих касаний языка партнера собственного языка, не было умопомрачительного головокружения и возбуждения по самое «не хочу». Рома никогда не отступал, да и сейчас он не подумал бы сделать хоть полшажка назад, ведь процесс прелюдии (если таковой полноценный) не должен прерываться. Нельзя снижать градус, опускать планку, так и нельзя было сбавлять темп. Мытник втягивался не так быстро, как хотелось, но и не так медленно, как ожидалось — вскоре после того, как этого мальчишку вогнали в краску, он стал пытаться не быть бревном, пытался не бездействовать и пытался разжигать огонь в Роме не своей невинностью, а наоборот, взрослостью действий — развязными поцелуями, мучительными отрываниями от сухих искусанных губ, то ли для того, чтобы получить порцию тяжелого воздуха, то ли просто чтобы измучить Рому. Стас продолжал брать верх, хватать своего быка за рога — сжимать Ромины бедра, покусывать его губы, продолжать спускаться к шее, делать первые и не очень удачные попытки поставить засос. Рома злорадно хихикал и в один прекрасный момент взял ситуацию под свой контроль, начиная снимать со Стаса одежду, видимо тот совсем о ней забыл, попутно отмечая его тело небольшими укусами, влажными поцелуями и краснеющими засосами, заодно и показывая, как это лучше сделать. — Боже мой, Стас, а ты такой ребенок, — Рома ни на что не намекал, просто надо было как-то сделать паузу между непрерывными поцелуями и терзаниями губ, пока он справлялся с штанами, а затем ласково засунул ладонь в трусы юноше. Стас чуть ли не взвыл — одно дело, когда тебе года три и твое несозревшее тело омывает мать своими нежными женскими руками, а другое дело, когда такого интимного места касается не просто чужая рука, а чужая мужская рука твоего лучшего друга. Для него это было очень смущающим, но тем не менее, Стас быстро втянулся, пытаясь настроиться на улавливание кайфа от ласк чужой руки. — Рома, вот зачем ты так? — проблеял краснощекий юноша, чуть ли не ложась всем телом на хрупкого Рому. Стас аккуратно справился с ремешком, расстегнул ширинку, приспустил до колен штаны. Но подростковый разум требовал больше зрелищ — Рома чего только не видел, поэтому не стал смущать партнера его полной наготой, зато Стас к штанам и отправил Ромины очень милые и так похожие на детские трусы, ладонью обнимая вставший колом член. Рома поплыл — Стас это прекрасно понял, он это видел по его затуманенному взгляду, по его раскрасневшимся щекам (таковые были такими красными лишь тогда, когда Рома был безнадежно пьян), слышал его сумасшедшие стоны и ощущал своими ногами подрагивающую в судороге охладевшую ногу. Жигареву было все мало, а потому, не успев доласкать Стаса, он уже поменял положение, грубо толкая юношу на спину. Стас практически впечатался телом в мягкую постель, а Рома еще и улегся на него, их члены уж больно близко терлись друг о друга, руки жадно вели по голой груди, а ладони Стаса терялись на спине молодого человека, примера развязной юности, пальцы вели по позвоночнику, словно бы по каким горным хребтам, по тем же Кордильерам, ездил какой-то ученый с экспедицией. Эта экспедиция просто не могла быть обречена на провал, она беспроигрышна, как беспроигрышная лотерея, и неумолима, как смертная казнь. Рома бился в конвульсиях — Стас не менее активно вздыхал, издавал какие-то нечеловеческие рычания, не менее активно трясся. Волны оргазма их охватили как электрический ток — их вместе усадили на электрический стул, и им было так жарко, будто их там действительно сжигают, эдаких два ведьмака-педераста. Стас закатил глаза, язык коснулся ребристо-прекрасного неба, произнося нечеткую «р», то ли Мытник хотел выкрикнуть имя Романа, но ему не хватило сил, то ли это было простым рычанием. Жигарев лег практически замертво, вновь вжимая юношу своим измучанным ласками телом в кровать. *** Зачем люди обязывают друг друга? Может, чтобы выжить в бетонных джунглях, может, чтобы шептать запретное «люблю» и «ненавижу», может чтобы не потеряться в серости и иметь еле-еле пестрящий ориентир — своего обожаемого возлюбленного, свою радость, свое самое дорогое сокровище. Они обязывают друг друга чувствовать, пусть сами этого не желают, пусть и противятся, молят друг друга стать спокойными и бесчувственными. Эти города и населяют люди, которые боятся там потеряться. Что заставляет человека хотеть до потери сознания? Что заставляет его грезить следующим вечером, когда они отдадутся животным инстинктам, что заставляет хотеть биться в конвульсиях? Никому, казалось бы, нельзя навязать другие ценности, но все стали одержимы половыми актами, откровенными ласками. Есть нечто интимнее этого — посвящение стихов своему самому верному человеку, зачитывание их на ухо, ложь во благо, или «ты не поэт, но я люблю твои стихи, они глубоко входят в мою душу, они ее терзают и выманивают мои эмоции на свет белый», совместные и совсем родные вечера, и та же, высокая, безмерно-чистая, как горный родник, платоническая Любовь. Только таковая любовь имеет право писаться с большой буквы. Есть такая страсть, которая зарождается из нежности, которая не терпит отвращений. «Ну и что, что ты сегодня ел лук, чеснок, ну и что, что твои руки жирные после моих сырников?» — они робко принюхиваются к друг другу, робко начинают идти на контакт, а затем скрипит кровать, летит со стен штукатурка, бьются чашки, и наконец — пачкаются одеяла. Большие мальчики и девочки переросли платоническую Любовь. Некоторые ее так и не познают, некоторые живут ею большую часть своей жизни, некоторые только ее и знают. *** Нет ничего глубже размышлений в прозе, нет ничего глубже размышлений в стихах. В ручке кончились чернила, в голове кончились мысли, а в тетради кончились листы. — Стас, твоя река как моих десять океанов и наоборот, дороже тебя есть только лишь мой разум для меня, — листок шуршит, ручка упала, кулак был разжат, — впрочем, ради тебя я уже поплатился разумом, незатуманенным, да, Стас, Стас, и я меняю его на тебя. Для меня ты на первом месте важности, я буду копить на билеты, и в один прекрасный день мы соберем все самое необходимое — пару рубашек, джинсы, обувь и три пары носков-трусов, ты напомнишь мне не забыть солнцезащитные очки, а я их и так надену, никаких телефонов, только паспорта. Мы купим билеты в самую дальнюю точку мира, не глядя назад пойдем вместе вперед, и ты будешь, обещай, держать меня за руку, я боюсь самолетов. — Жигарев захлебывался своими словами, но не говорил их в пустоту, он глядел в глаза Стаса, который так внимательно ловил каждую его букву, слог, слово, предложение, каждую деталь, и когда Рома чувствовал, что теряет его внимание, тот хватался за его руку и снова настраивал на себя, —, но пока… что я буду делать? Я первокурсник, а ты все еще школьник. Но я дождусь. Но если нам срочно понадобится бежать — мы убежим вместе? — Ты долго готовил эту речь? — Мытник вздохнул, сжимая руку разбушевавшегося мужчинки, который был готов сейчас прямо поехать с ним в аэропорт, — тише. Не надо строить настолько большие воздушные замки. Когда надо будет — бери меня с собой. Но сейчас наши отношения…- они были хрупкими и неокрепшими, и Стас боялся, что заденет Рому, поэта с чувственной душой, потому и не мог подобрать нужных слов, — ты уверен, что готов со мной поехать далеко? И только со мной? Ты ведешь себя наивнее меня, Рома, вернись на землю. Рома промолчал. Стас не верил ему и это ранило острее ножа, острее лезвия прямо у запястья, острое словечко колет сердечко, это здесь уж очень мелодично и подходяще звучит. В Роме бушевала молодость, не выветрился подростковый максимализм, а Стас старался быть трезвым и неприступным. Рома прижал к себе юношу, который, однако, был чуть повыше него, и вздохнул, пошмыгивая носом. — Если ты такой умный, трезвый и здравый, то я – нет, и я хочу быть безответственным, не думать о последствиях, но быть с тобой. Тебе не льстит то, что я думаю о своем будущем только с тобой? — Ты ветреный, еще сто раз влюбишься и будешь реветь из-за расставания. — Ветреный как раз здесь ты. Не хочешь связывать свою жизнь с неспособным устоять самостоятельно на ногах поэтом, так вообще не лезь ко мне. Тебе ничего не стоит оскорбить и унизить меня, но почему ты не веришь, что ты для меня один-единственный аленький цветочек? — Рома оттолкнул юношу и заглянул в его карие глаза. — Знал бы ты, как себя сейчас ведешь, посмотрел бы ты на себя со стороны, Рома, честное слово, я бы постыдился. — А я бы постыдился твоего безразличия. — В таком случае, до скорых или не очень, встреч, — Стас застегнул на себе теплую куртку, обул зимние ботинки и вышел за дверь. Рома запер дверь и сполз по стенке вниз, закрыв краснеющее от слез и стыда лицо потными ладонями.