Об имперской экспансии

      - Дов, наливай еще!       - Сей момент! - он простодушно ухмыляется, наливая в серебряный кубок данмера его любимого скампова матца.       Многие на его пути принимали это простодушие за чистую монету, но все не совсем так. Да, Дов молод, горяч, где-то порывист, где-то наивен... Но он не дурак, хотя дурака в нем часто видят. Даже немного более того — при слишком здравом (или слишком пьяном) размышлении Дов может назвать свое внешнее простодушие своею же хитростью. К людям вроде тех, за кого его часто принимают, «сильные мира сего» относятся с каким-то юродивым снисхождением, которое иногда дорого им обходится.       Все люди имеют слабости — Дов знает это наверняка. Не будь у Мерсера Фрея или Астрид слабостей, скамп бы с ними, сильными и несгибаемыми, он, Карлия или Пенитус Окулатус что-то смогли сделать.       Но слабости у них были. Равно как и всех, даже самых сильных людей, бетмеров и меров, встречавшихся на его веку.       Его друзья — увы, не исключения. Но хорошо хотя бы то, что самые страшные, болезненные свои слабости они научились скрывать...       Более или менее.       Нерв благодарно кивает, смеется, поднимает непонятно какой по счету тост в непонятно чью честь. В этот момент Дова понимает Чеса хорошо, как никогда. Данмер, ослабленный своим любимым алкоголем, становится не слишком похож на себя, но до дымковой матери обаятелен. В его глазах — настоящее пламя, как и всегда, но это пламя другое, не сжигающее — распаляющее.       Чес сидит в уголке, лишь наблюдает за их попойкой. У него тоже есть слабость к алкоголю, и к алкоголю хорошему; однако под эгидой Сангвина он теряет контроль, а полный контроль — это гораздо более лелеемая им слабость. Имперец верит: если он всегда и везде все будет делать правильно, последовательно, заставляя придерживаться того же поведения и других, ничего страшного не случится. На могилах не напишут имен славных героев, умерших почем зря, в честь их героизма не устроят поминальный пир...       С Нервом такое не пройдет. Нерв — это пламя, которое бушует в глубине его зрачков. Однажды, по такой же пьяной лавочке, он сказал Довакину, что яркая жизнь стоит яркой смерти.       Он почти не боится за себя — считает, что когда-нибудь Азура все равно вытащит его в третий, фактически, раз. Предательства он тоже не боится — просто потому, что, однажды лишившись всех, кто был дорог, из-за чужого тщеславия, не верит уже никому.       Но, даже несмотря на не прекращающееся недоверие, он каждый раз позволяет себе заснуть на руках тех, кто дорог. Пусть себе предают, пусть — главное, будут рядом до последнего.       Слабость, считает Дова. Слабость и глупость.       Чес не умеет предавать. Смерть, косящая всех вокруг, но не касающаяся его, сделала все в его картине мира кристально ясным. Никогда не знаешь, как долго кто-то будет рядом. А, если он по-настоящему дорог, ложь, недомолвки — худшее, что может остаться. Ты друг? Конечно же друг. Вдруг стал врагом? Пожалуйста, не поворачивай спину, я не хочу в нее бить.       Верность — это самая страшная слабость Чеса в системе ценностей Довы... Ну, сразу после той, из-за которой Чес с кроткой улыбкой убаюкивает надравшего Нерва, даже зная, что завтра утром ему за это ой как не поздоровится.       Но и в этом случае Дова усвоил одну очень важную вещь.       Иногда самые страшные слабости — это сильные стороны.