Об имперской экспансии

      — Что тебе надо, имперец?       Чес замирает на секунду. Он-то думал, что Нерв не услышит его, не сможет услышать, когда на плечах не звенит пафосная имперская броня, а на ногах — простая, легкая кожа.       Но Нерв поворачивается, смотрит, как будто пытаясь прожечь рубиновым взглядом — и Чесу стоит большого труда не сморозить какой-нибудь глупости, чтобы спокойно ретироваться в теплую комнату крепости и снова все обдумать, прикинуть…       Но его спасает до дрожи холодный ветер, который пробирается под легкую рубаху, холодит уши с мягким шепотом. «Будешь трусом, Чемпион?» — невесомо подтрунивает Госпожа, Кин. — «Ты, который не пугался ни Обливиона, ни Дагона, ни Порядка, заключенного в Безумии? О, чем, чем так несоизмеримо страшнее этот маленький серый мер бесчисленных тварей, убитых тобою?»       Чес сглатывает, глядя прямо на приподнятую изящную бровь. Страшнее, Госпожа. Нет, правда. Те — просто и бесхитростно хотели уничтожить (хотя Нерв, в этот конкретный момент, кажется, с ними согласен). Но разница в том, что своим врагам Чес всегда готов был вгрызться в глотку, взять плату рекою крови за каждую каплю своей. А Нерва…       От размышлений, перемежающихся мечтами, Чеса отрывает уверенное и даже какое-то злое покашливание.       — Что. Ты. Здесь. Делаешь, имперец? — опять спрашивает Нереварин, и на сей раз в его интонации уже почти что слышится угроза.       Если бы Госпожа не засмеялась над ним — Чес бы уже покраснел, сказал бы, запинаясь, глупые слова извинения и сбежал, чтобы утром отводить взгляд от то ли смурного, то ли довольного (скамп эту телваннийскую мимику разберет) Нереварина и на привале, когда маг задремлет у костерка, пожаловаться-поплакаться Дове.       Но в ее словах есть смысл, и потому Чес улыбается (и надеется, что не слишком нервно):       — Да так, проснулся.       Нереварин приподнимает бровь. Чес и сам знает, что это — очень глупый ответ, что просыпается он либо от близости врагов, либо на два часа позднее — но все же кивает и отворачивается.       Чес следует его примеру, смотрит в небеса…       И едва сдерживает восхищенный вздох, подходит на два шага ближе к краю, становится вровень с данмером. Виды, открывающиеся с Глотки Мира, поразительны, волшебны, невероятны. Он понял это еще вчера вечером, когда они, уставшие как собаки, все-таки одолели Семь Тысяч Ступеней.       Рассвет делает их еще невозможнее. По крайней мере, сегодня, когда он не горит кровью и огнем — нежен, сверкает чистотой редкого розового аметиста — и звезды подмигивают ему.       Чес ни разу в жизни не видел такого рассвета. Потому решает — сейчас или никогда.       Тонкая серая ладонь ощутимо напрягается, когда Чес бережно накрывает ее своей. Он не глядит на Нерва, Нерв, наверное, не глядит на него — но Чес чувствует, как вертятся в голове Нереварина двемерские шестеренки, как тонкий данмер думает, не сломать ли наглецу руку и нос заодно.       Миг, когда узкая ладонь Нереварина расслабляется, становится, наверное, одним из самых счастливых в его жизни.       Азура последнею утренней звездою мягко улыбается, счастливая за них обоих.