Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 2.

      Едва Хранитель закончил третье вечернее омовение, ему сообщили, что старший фараон ожидает его на колоннаде. — Почему не доложили сразу?! — вскипел Хранитель. — Фараон приказал не беспокоить тебя и желает предаться созерцанию один. — Он без сопровождения? — Фараон даже не пожелал, чтобы рабы помогли ему подняться. — Узнаю Птолемея, — улыбнулся Хранитель на македонском.       Еще издали он увидел старика. Тот стоял, облокотившись о перила и глядя, как медные отблески заходящего солнца покачиваются на глади Большой Гавани. — Приветствую тебя… — Только не говори „фараон“, — перебил Птолемей. — Последнее время меня это уже напрягает. Я отдал власть сыну, пусть он теперь все это и тянет. — Желаешь ли ты… — Пожалуй, вина. Только покрепче, а то кровь уже ленится двигаться по жилам.       Хранитель распорядился. — Воспоминания лишили меня сна. Я измучился. — Я бы сменил лекарей. — Они не помогут. Я не сделал еще одного, не сдержал слово. Видно, подходит время, и я должен доделать это. — Доделать, что? — Боги правят нами, и мы должны следовать путем, который они дают. — Что говорят тебе боги? — Видишь, как спокойно заходит солнце? Ни волн, ни ветра. Александрия — моя гавань, и солнце моей жизни так же спокойно освящает ее последними, уже остывающими лучами. Я так же спокойно клонюсь к своему закату, чтобы завтра уже без меня мой город проснулся для дальнейшего процветания. Но это после, а тогда, впервые ступив на этот берег, мы были еще молоды и полны сил…       Птолемей помолчал, а после повернулся к собеседнику, взглянув тому в глаза. Хранитель вздрогнул. Угасающее солнце вспыхнуло в глазах фараона, разгладило морщины, словно вычеркнуло из истории десятки прожитых лет. — Знаешь, — сказал Птолемей, — никто никогда не говорил этого, но теперь я скажу. Александр сам был оракулом, ибо ни один из них не сказал ему ничего того, чего он не знал сам. Он ошибся единственный раз, тогда, когда, следуя за судьбой, встал впереди нее, желая, чтобы она последовала за ним. — Так и есть, — согласился Хранитель. — Все годы я старался понять это, но так и не смог. Теперь же ты объяснил это. — Тогда в Сантарии боги лишь подсказали Александру место, где следует строить город, который он задумал задолго до этого. Как-то, еще затемно Александр ворвался в мои покои и потребовал немедленно выслушать его. Взглянув на него тогда, я понял, что произошло что-то… В такие моменты Александр менялся до неузнаваемости. Им правила лишь одержимость, и никто и ничто уже не могли спорить с ней. Он почти задыхался от волнения, повторяя бесконечно, что явил ему во сне Амон:

„Там, где остров Протея, воздвигни ты град многославный,

И владыка Плутон, покровитель незыблемый, будет

Сам с пятихолмных вершин беспредельной вселенною править“. (1)       Я спросил его, не подождет ли это до утра, но Александр обрушился на Гелиоса (2), стеная, что тот не спешит явиться, чтобы осветить его славу. Как бы там ни было, но Александр чуть ли не на следующий день снялся с места, и мы бросились искать то, чего не могли объяснить. Мы двигались вдоль побережья, пока не оказались на равнине, изрезанной реками и рвами. Был уже глубокий вечер, и мы устроились на ночлег. Я чувствовал такую усталость, что свалился и не помнил, как уснул. Было еще затемно, когда…       Птолемей улыбнулся. — Когда пришел Александр, — Хранитель улыбнулся в ответ. — Когда пришел Александр и опять потребовал, чтобы я выслушал его. Я понял, что произошло… — Что-то сверхъестественное. — Сверхъестественное. Оказалось, еще вчера он узнал, что напротив лежит остров Фарос, на котором и обитал Протей. Александр желал непременно достичь его с первыми лучами солнца. Остров оказался идеальным, чтобы построить там форт-пост, но для города был маловат. Его окружали довольно глубокие воды, лишенные камней и рифов. В общем, идеальное место для защиты материкового города флотом. К тому же, остров был отделен от суши двумя большими глубокими бухтами. Уже к середине дня у меня поднялся жар, и я еле держался на ногах, мучимый лихорадкой. Александр решил заночевать на острове, но… — Было еще затемно, когда явился царь и потребовал, чтобы ты выслушал его, — Хранитель закончил мысль Птолемея. — Так и было. От рыбаков, что жили на Фаросе, Александр узнал, что могильный памятник Протея находится на материке и очень почитаем местными жителями. Равнина напротив острова была обширна и вмещала шестнадцать рыбацких поселков. Найдя могилу Протея, мы принесли ему великие жертвы и, приказав восстановить обветшалое святилище, Александр тут же принялся за план будущего города. Поначалу он определил его размеры от Пандисия до Гераклова Устья, а ширину от Мендесия до малого Гермуполиса. Это был величайший размах его мысли. Сейчас трудно представить, ведь Александрия разрослась еще шире этих пределов, но тогда плану царя невозможно было осуществиться. Попросту говоря, не было столько народу, чтобы город был заселен. Невракиец Клеомен и родосец Динократ, молодые архитекторы, уговорили Александра сократить размеры города, по крайней мере в начале его строительства. Мы начали закладку улиц от Драконта в нижней части Тафосирийской косы до Агатодэмона в низовьях Канопа и от Мендесия до Эврилоха и Мелантия. И вот, заложив основную часть городских каналов и начертав план, Александр написал на нем пять букв: А (Αλεξανδρος), В (Вασιλευς), Г (γενος), Д (Διος), Е (εκτισε), что означало, как ты знаешь, следующее: Александр, Базилевс, род, Зевс, основал. Казалось бы, все сбывается, но Александр не находил себе места. Гефестион, пожалуй, единственный из нас, кто не мог долго выносить нетерпение царя, наконец, сорвался: — Что еще тебе надо?! Неужели же этот город не то, что ты искал, гоняя нас взад-вперед по пескам?! Как ты собираешься становиться властителем мира, коли мы торчим здесь уже почти вечность?! — Без того, что я ищу, я не двинусь с места! — Отлично! Тогда позволь узнать, что именно мы должны отыскать здесь? — Святилище всевидящего бога. — А что Амон с Зевсом тебе уже не подходят?!       Мы переглянулись. Гефестион позволил себе лишнего, и теперь все ждали, чем это обернется. — Замолчи! — вскипел Александр. — Чтобы не наказать тебя, я отнесу эти слова к нездоровью, ибо понос, которым ты страдаешь в последние дни, видно, хлынул у тебя через рот. А чтобы освежить память, напомню тебе, что должен найти святилище Сераписа, о чем возвестил оракул в Сантарии. — Александр, а чего ты не спросил его поподробнее, где искать? — Гефестион, чтобы чем-то тебя занять, могу предложить тебе сбегать туда и все разузнать, — вступил в разговор Пердикка. — Не гневите небожителей, богохульцы! — услышали все голос Аристандра. — До сего времени они покровительствовали вам! А тебе, Гефестион, не следует бросать тень на устремления царя! Лучше омойся и проведи в молитвах за него остаток дня, ибо оракул возвестил ему волю богов. И всем вам я бы советовал просить вышних о пути Александра, ибо они ведут того, кто ведет вас!       Аристандр отвернулся, выказывая презрение к непочтительным вольностям македонцев, и отправился молиться к только что выстроенному напротив святилища жертвеннику. По сей день мы называем его „алтарь Александра“. Нам ничего не осталось, как отправиться следом замаливать перед богами поведение Гефестиона. Я никогда не видел, чтобы Александр молился так рьяно, словно знал, что бог снизойдет к нему.       „Кто бы ты ни был, бог, покровитель этой земли, взирающий на беспредельную вселенную, прими эту жертву и стань мне помощником против моих врагов“, (3)  — мне кажется, голос царя до сих пор звучит в ушах. Александр возложил богатые дары. Жертвенное животное было великолепным, огромным, мощным. Достойный дар великому богу! Внутренности, что лежали на алтаре не имели ни малейшего изъяна. И в тот же момент боги явили знамение. Огромный орел спустился на алтарь, схватил печень жертвы и мгновенно воспарил ввысь. Он сделал несколько кругов над нами и полетел прочь. Все были столь ошеломлены, что не могли шевельнуться, молча наблюдая за полетом. Он выписывал в небе круги, с каждым разом расширяя их, пока мы не увидели, как внутренности выпали из клюва, и орел, метнувшись вверх, исчез в небе. — Это знак! — воскликнул Аристандр. — Зевс-Вседержитель послал орла, указывая путь! — Пошлите дозор! — Голос Александра срывался от волнения.       Даже Гефестион настолько растерялся, что надменность слетела с его лица, уступив место выражению наивного изумления. Дозор умчался вперед, а мы двинулись следом. Не знаю, когда это произошло, но Александр безнадежно заболел Египтом, заражая всех вокруг. Мы неслись вперед, ни мгновения не сомневаясь, что именно там будет то, что мы ищем. Несомненно, мы не понимали до конца, что именно хотим найти, но одержимость Александра не позволяла нам останавливаться, и мы просто положились на него. И каково же было наше удивление, когда мы, наконец, обнаружили полуразрушенный алтарь, а за ним храм, сооруженный на старинный лад. Жертвенные внутренности лежали на алтаре, словно жрец аккуратно водрузил их туда. Сооружение настолько не походило на все то, что мы видели доныне, что не оставалось сомнений в его древности. Блоки, некогда тесно пригнанные друг к другу, поросли в щелях травой и иссохшим кустарником, вход обветшал, богатую резьбу слизало время и ветер, а краски унес дождь. Утоптанная тропа говорила о том, что люди все еще поклоняются там некому божеству. Внутри было убрано и тихо. Напротив входа высилась неведомая сидящая статуя, а рядом находилась огромное изваяние девы. Обе фигуры были столь необычны, что мы замерли в раболепном изумлении. Покосившиеся обелиски, испещренные незнакомыми письменами, таили загадочный смысл. Пока искали кого-нибудь, кто мог хоть что-то пояснить о неведомых богах, Александр молился, воскуряя богатые благовония. Наконец, притащили невесомого, почти прозрачного старика, обтянутого темной выжженной и высушенной кожей. Он был настолько стар, что, казалось, давно уже умер и лишь масленичные зрачки выдавали еще теплящуюся в нем жизнь. Александр начал расспрашивать, что это за бог, но старик ответил, что жители давно уже забыли, ибо святилище слишком древнее. Однако, среди них еще живо предание, что это, якобы, святилище Зевса и Геры. Когда мы спросили, знает ли он, что написано на обелисках и кому они принадлежат, старик ответил: „Царю, Владыке мира Сесонхосису“. Дальше он сказал, что на одном из обелисков, на каком именно никто не помнит, есть надпись на древнем языке: „Царь Египта Сесонхосис, владыка мира, посвятил это озирающему мир богу Серапису“. Александр воскликнул, взглянув на бога: „Величайший Серапис, если ты бог вселенной, яви мне это“! Бог явился царю во сне, и говорил с Александром на родном языке: «Александр, ты забыл твои слова при жертвоприношении? Разве не ты сказал: „Кто бы ты ни был, покровитель этой земли, взирающий на беспредельную вселенную, прими эту жертву и стань мне помощником против моих врагов“, И внезапно налетел орел, похитил внутренности и бросил их на алтарь. Разве ты не понял из этого, что я пекущийся обо всем бог»? Александр устыдился слов своих, но, осмелев, все же спросил, останется ли сооружаемый им город Александрией, или сотрется со временем имя его, на что бог ответил, указывая на огромную гору: „Александр, можешь ли ты передвинуть эту гору на другое место? Так и на место имени твоего не может быть перенесено имя другого царя. И всякими благами возвеличится Александрия, возвеличивая и города, бывшие до нее“. Египет встретил армию Александра так, словно ждал его появления. Во всех городах нас встречали прорицатели. Они кланялись Александру, оказывая величайшие почести и называя Сесанхосисом, Владыкой мира. В Мемфисе, уже провозглашенный царем Египта, Александр увидел величественную статую из черного мрамора, в ногах которой покоился камень с надписью. — Что гласит сия надпись, — спросил он, разглядывая иероглифы, — и кому посвящено это изваяние? — „Это наш последний царь Нектанеб“, — последовал ответ. — «Когда персы выступили, чтобы захватить Египет, он при помощи волшебства увидел, что египетские боги вышли навстречу неприятельским лагерным начальникам и, поняв, что боги его предали, спасся бегством. Когда же мы стали искать его и вопрошать богов, куда бежал наш царь, бог так вещал нам из Синопейского храма: „Бежавший царь снова придет в Египет, не постарев, а помолодев, и наших врагов — персов — он подчинит нам“. — „Это мой отец“! — воскликнул Александр. — „Оракул вам не солгал! Впрочем, я удивляюсь, как это вы покорились варварам, между тем как у вас есть стены нерукотворные, которых не может разрушить неприятель: ведь кругом реки, они охраняют ваш город, и извилистые труднопроходимые дороги, по которым не могут продвинуться огромные войска. Вот я пришел к вам с небольшим отрядом, да и то мы страдали от бездорожья. Но надо приписать промыслу богов и их справедливости то, что вы обладатели плодородной земли и живительной реки, подпали под власть тех, у кого нет ни того, ни другого. Если бы вы, обладая дарами, какие есть у вас, еще бы и царили, то варвары, лишенные этих даров, вымерли бы. Поэтому они имеют военную мощь, а вы, обладающие земледельческим искусством, находитесь в услужении у тех, кто его не знает, так что неимущие получают от имущих“. А потому теперь желаю получить дань. „Не для того, чтобы сделать вклад в собственную казну, а для того, чтобы я мог покрыть издержки по строительству вашего же города — Александрии, расположенной в Египте, но являющейся столицей вселенной“.       Птолемей вновь замолчал, погрузившись в далекие воспоминания. Хранитель тоже стоял, не двигаясь, нежно глядя на старика. — Птолемей, — спустя какое-то время несмело позвал Хранитель. — Может быть, ты желаешь что-нибудь? — Я все испробовал в жизни, да, и ею самой насытился сполна. Хотя, одну вещь я продолжаю также страстно любить и по сей день. — Хорошее выдержанное вино, — улыбнулся Хранитель. — Оно самое, — в ответ улыбнулся Птолемей и, положив руку на плечо собеседнику, продолжил. — Помнишь, как я говорил тебе полвека назад? — Сбегай, дружок. Скажи только, и я повторю все в точности. — Знаю-знаю, но пошли лучше раба, и проведи со мной несколько лишних мгновений.       Хранитель распорядился, чтобы вино подали подогретым. — Время возвеличило Александра, уравняв его с богами. Усыпальница эта столь грандиозна, что другие сооружения меркнут в сравнении с ней. Мы ведь тоже войдем в историю, но лишь крупицами, обрамляющими его славу. Ты никогда не думал, сколь ничтожны мы, стоя здесь? Моя усыпальница уже давно готова, но лишь слегка высится у подножья мавзолея Александра. И меня почитают, как бога, но лишь здесь, а за пределами Египта я лишь простой смертный. И город, который я строил полвека все равно останется городом Александра, хотя он никогда не видел его. Знаешь, почему Александр завоевал Персию? Только не говори, что Дарий был слаб. — Потому, что он — величайший из всех воинов. — Не то. Он видел то, что желал, а после брал то, что уже принадлежало ему в мыслях. Заложив лишь фундаменты зданий и русла каналов Александрии, он видел, какова она будет. Он уже тогда знал, что Александрия будет величественнее Вавилона, потому и счел ее достойной себя, чтобы упокоиться здесь. Да и Серапис дал ему ответ: „При жизни, словно божеству, тебе всегда И всюду поклоняться будут люди все, А после смерти будешь сопричтен к богам. Дары примешь от царей. И обитать Здесь будешь ты, умерший, но всегда живой: Твой город будет усыпальницей тебе“.       Все великие города нанесены на карты, но Александрия затмевает их всех. Вавилон в Персии — двенадцать с небольшим стадиев, Рим в италийских землях — четырнадцать стадиев, Карфаген в западной Африке — шестнадцать, Александрия — шестнадцать с половиной. А тогда здесь были лишь фундаменты сооружений Срединной Площади, которая сейчас называется „Начало“ и теряется в бесконечно расплывшемся городе, а тогда это было истинное начало. Змей, что являлся и пугал рабочих, указал нам это место. Александр приказал изловить и убить змея. Прошли десятилетия, но до сих пор место погребения змея, что именуется „Сто′я“, почитается священным, утопая в венках свежих цветов. Гипономы, что изливаются в море, до сих пор именуются именем ливийца Гипонома, что проектировал их. Это второе, что приказал заложить царь прежде, чем строить жилые кварталы. Невкратиец Клеомен и Кратер из Олинфа заложили здесь фундаменты зданий, что разрослись от Начала в разные стороны. Сколько славных имен хранит Александрия. Многих уж нет, а другие почетно доживают старость и даже, если время сотрет и затеряет их могилы, памятник, что они воздвигли Александру и себе переживет тысячелетия.       Птолемей отставил кубок и вплотную подступил к Хранителю. Лицо его сделалось серьезным и сосредоточенным. Хранитель понял, что наступил тот миг, ради которого старик говорил все это. — Багой, — произнес Птолемей мягко и вкрадчиво. — Я пришел не за тем, о чем столько времени говорил.       Перс видел, что слова даются ему с трудом. — Я знаю. Я ждал этого.       Старик опустил лицо, собираясь с мыслями. — Я сделал много больше, чем думал, кроме одного. Я не выполнил обещания. — Знаю. Того, что дал Александру. Погребальный храм, что ты строил столько времени в секретности близ оазиса Амона, до сих пор пуст.       Птолемей вскинул изумленное лицо. — Ты знаешь? — еле выдавил он. — Но как?! — Когда-то, когда я был еще мальчиком, у меня был учитель по имени Саламин. — Тот самый, что…       Хранитель кивнул. — Он учил меня не только танцам и искусству обольщения. Он учил меня слышать не только слова, но и то молчание, что заключено между ними. Я познал тайный язык жестов, взглядов и движений. Я видел, что твое желание возвысить храм в Сантарии — это лишь часть твоих устремлений, и за этим лежит что-то большее. Все те, кто видел смерть Базилевса, уже умерли, и с их смертью позабылось предсмертное желание Александра. Так оно и есть, но не для тебя и меня. Мы прошли вместе долгий путь и вдвоем войдем во врата Аида. Когда ты пришел и говорил, я видел, что самое сокровенное и важное еще покоится внутри тебя. Знаю, что тревожит моего фараона. Птолемей-Филадельф — великий правитель, но и он смертен. Кто приимет власть после него, а потом и далее нам неведомо. Очевидно одно, как сильны будут враги, когда мы не сможем сопротивляться им — неизвестно, но что они будут драться за тело Александра — бесспорно. Я ждал тебя давно и, когда ты пришел, я уже знал зачем.       Птолемей смотрел на Хранителя долгим благодарным взглядом. — Так ты готов? — Да. — Спасибо, Багоас. — Не благодари, Птолемей. У нас не так много времени, но оно еще есть. Обещай мне только одно. Это будет не так, как тогда в Вавилоне. — Нет. Из Александрии выйдет караван с щедрыми дарами для храма Амона. Люди, что будут сопровождать его, не знают ничего. Только несколько человек будут осведомлены о содержании одной из повозок. Ты будешь сопровождать караван до Сантарии. Жрецы помогут тебе, ибо в их интересах хранить молчание. В Александрии же все останется по-прежнему. Люди будут поклоняться праху Александра. Только так я смогу выполнить его волю, не нарушив традиций.       Закончив говорить, Птолемей замолчал. Багой тоже хранил молчание. Они не смотрели друг на друга, каждый мысленно подводил итог. — Скажи, Птолемей, — вдруг произнес перс, — по-твоему, что все же сломило Александра?       Македонец ответил не сразу, но Багой видел, что ответ известен ему. — Гибрис, — ответил Птолемей, а потом помолчал и продолжил. — Александр был рожден смертным, но стал богом. Всю жизнь он мерился славой с богами, но наступил миг, когда смертное тело не могло более вмещать божественный дух. Вспомни, тогда в Вавилоне, что сказал египтянин, что бальзамировал тело. — Что Александр должен был умереть еще пятью годами раньше, настолько было истерзано ранениями его тело. — Верно. Шутка ли выжить при Гранике, когда шлем разрублен мечом до кости черепа. На Иссе — серьезное ранение мечом в бедро. Под Газой жизнь наградила его глубокой раной в плечо от дротика. В Гиркании сильнейший удар камнем в затылок. Мы опасались за его зрение в течение долгих дней. В Маракандах стрела раздробила голень так, что кость переломилась и выступила наружу. В Индии в землях ассаканов копьем разбило лодыжку. А крепость маллов? Дротик почти вошел в сердце, и плюс ко всему Александр получил тяжелейший удар булавой по шее. А ты спрашиваешь, что его убило. Он воевал всю дорогу, но, если посмотреть попристальнее, он только то и делал, что старался себя убить. Я потерял покой, когда получил назначение личного телохранителя. Сохранить его удавалось с тем же успехом, что и переносить воду в ладонях. И после всего этого — смерть Гефестиона. Или ты забыл? — Не забыл. — Похоронив его, Александр похоронил и себя. — А как же Иолай? Александр же принял вино из его рук. Я слышал, он странно умер. — А что Иолай? Кто, как ни брат Кассандра мог лучше подойти на роль злоумышленника, когда все вокруг наперебой кричат, что царь отравлен. Толпа требовала отмщения, и смерть личного виночерпия вполне удовлетворила ее. Мальчишку жаль. Политика сожрала его жизнь, но это оправдывало себя.       Багой слышал, как неясные ноты раздражения пронизали слова Птолемея. Даже с годами сын Лага так и не смог заставить себя говорить спокойно о смерти Александра, и это не давало Багою покоя. Он так и не сумел избавиться от чувства причастности Птолемея ко всему этому, но ни разу македонец не оговорился, не ошибся, чтобы хоть чем-то выдать себя. Не произошло это и сейчас.       Птолемей встал, слегка поморщился, ступив на больную ногу и опершись рукой о худощавое плечо собеседника. Багой почувствовал, как все еще тверда и тяжела рука правителя. Хотя в последнее время Птолемей и отошел от дел со словами „быть отцом царя лучше, чем владеть самому любым царством“, предоставив управление Египтом сыну, но привычка твердо держать оружие и власть так и не покинула его ладоней.       Заступало утро. С моря тянуло свежей прохладой. Неясное беспокойство, ерзавшее в груди, так и не давало Хранителю покоя. Поверхностный полусон, беспокойный и почти явный, заставлял подрагивать веки. Испарина рассыпала по лбу и груди мельчайший жемчуг пота. Сбивчивое дыхание подергивало прозрачное тело, простыни комкались под судорогами пальцев…       Восемь мощных мулов тянут колесницу с золотыми ободами на колесах. Колокольчики позвякивают, перекликаясь со звоном тяжелых золотых ожерелий на шеях животных. Сияющий паланкин почти не колышется при движении, переливаясь изнутри многоцветием рубинов, изумрудов и карбункулов. Пружины заботливо поддерживают платформу с квадратным золотым троном, украшенным рельефными фигурами и массивными кольцами. Гирлянды живых цветов увивают тяжелый золотой саркофаг, переливающийся отблеском драгоценных камней под куполом паланкина. Четыре картины внутри сооружения изображают свершения усопшего. Знаменитая колесница Дария тонкой искусной работы окружена гвардией в полном вооружении, отрядом персов и воинами греческой тяжеловооруженной пехоты. На колеснице Александр в шлеме с белоснежным султаном и со скипетром в руках. На втором полотне вереница слонов в боевом облачении с индийскими погонщиками на шеях и воинами Александра на крупах. На третьей картине изображен отряд кавалерии, застывший в боевом маневре. На последней — флот в военном построении, готовый к атаке.       На ступенях главного храма Мемфиса процессию встречают служители. Верховный жрец, статный мужчина лет пятидесяти нагибается в приветственном поклоне. Солнце бликами перекатывается по смуглой, натертой маслами спине. Птолемей, чуть моложе его, проворно спрыгивает с коня и тоже приветствует жреца. Мрачное выражение не покидает лица служителя, и толмач испуганно семенит взглядом по лицам говорящих. Багой видит, как Птолемей отступает на шаг назад, правой рукой хватаясь за меч. — Отступи, жрец! — Лагид делает несколько решительных шагов, но жрец, невозмутимый, словно каменное изваяние, не двигается. Даже выражение его лица не меняется. — Храм — не место для битв, — невозмутимо и монотонно произносит старик. — Спрячь меч и войди с поклоном.       Птолемей едва в состоянии обуздать гнев, но походка его все же выдает раздражение. — Не произноси пустых слов и выслушай меня, — произносит жрец, вскинув голову. — Задолго до того, как ты явился, мне был дан ответ. Путь Александра не окончен. Войны и бедствия будут следовать за ним до тех пор, пока он не обретет пристанище там, где указано богами. Великие цари приходят от богов, к ним же и уходят. Отвези его тело в город, построенный у Ракотиса (4), ибо пристанище названо свыше. Не послушаешь меня, и место его захоронения будет несчастливым, отмеченным войнами и кровавыми сражениями.       Птолемей не мог пошевелиться, словно жрец взглядом впрыснул в него парализующий яд. — Тело фараона будет покоиться в храме Осириса, доколе не воздвигнут в Александрии усыпальницу, достойную его и его славы.       Птолемей сник, силы почти покинули тело, и теперь жесткий голос верховного жреца управлял им…       Багой вздрогнул и открыл глаза. Становилось душно, и перс понял, что проспал слишком долго. Он пал ниц перед изваянием своего бога и раболепно взглянул ему в глаза. Александр, словно улыбался сердоликовым взглядом, и солнечные лучи весело пружинили в глубине камней. Богатая палитра красок, нанесенных на каменную одежду, оружие и доспехи, делала их почти настоящими. Лиловая, пурпур, синяя, желтая краски светились богатством оттенков, подчеркивая беззаботную живую улыбку царя. Хранитель коснулся его стоп. Глина отозвалась почти человеческим теплом. Минуло уже сорок лет, разделяя жизнь Александра и воспоминания о нем. Как долго, но Багой был счастлив, что прожил их, ибо сейчас именно он призван исполнить последнюю волю своего царя. Сердце Хранителя засуетилось, заерзало, забилось в узкой клетке, наполняя ее болью и радостью. „АхурАмазда, — прошептали разгоряченные губы, — величайший из царствующих богов, благодарю тебя. Благодарю, что ты услышал мои мольбы, и теперь укроешь его от мира, и ничто: ни войны, ни пожары, ни чужие руки не коснуться больше тела моего повелителя. Не знаю, чем я заслужил, что ты сделал меня счастливейшим из смертных, уходящих в страну мертвых, и я уйду налегке, сковав поцелуем землю, упокоящую навеки величайшего из смертных“.

* * *       Последний вечер. Александрия. Хранитель поднялся на колоннаду Сомы (5). Город рыжел в растекающемся на горизонте солнце. Пять десятилетий мечта Александра высилась, ширилась, наполнялась жизнью, становясь достойным памятником величию его славы. Завтра Александрия станет для Хранителя воспоминанием, потому что, покинув ее, он уже не вернется никогда. Последний раз завтра солнце поднимется над Воротами Солнца, но он не увидит, как оно спрячется за Воротами Луны. (6) И гавань с молом и вскинутыми дугами мостов, и Фарос, стражем выступающий из воды, библиотека, Музейон, царский дворец, гранит и мрамор его стен, раскидистая тень пышных деревьев казались Багою родными, словно вросшими в его плоть. Но он готов был вырвать их из себя, аккуратно сложив свитками воспоминаний в свободном уголке души. Вся его жизнь уже давно была разложена там, перечитана и осмыслена. И теперь, вспоминая о каких-то годах, он словно осторожно стирал пыль времени со старых записей. Он уже стар. Осталось заполнить лишь одну, последнюю свободную ячейку, чтобы после закрыть навсегда дверь своей жизни.

* * *       Караван медленно подступал к зеленому островку Сантарии. Багой вздрогнул и открыл глаза. Несколько мгновений он пытался понять, что именно разбудило его, как вдруг услышал карканье. Во′роны. Три огромные птицы кружили над обозом, расчерчивая небо широкими кругами. „Они вновь приветствуют тебя, повелитель“, — прошептал перс, следуя взглядом за полетом птиц. — „Сын бога“.       Багой приветствовал Птолемея поклоном. Старый фараон жестом приказал охране оставаться на месте, а сам подошел к Хранителю. — Быстро пролетело время, — произнес старик, окидывая взглядом высокую мощную стену. — Вернусь в Александрию и на покой. Все я сделал, ни к чему больше не годен, пора отбывать. Надеюсь, и ты готов к дороге. — Я не еду, Птолемей. Моя дорога завершена.       Старик резко обернулся. — Не едешь?! Как?! — Мой царь здесь, и я останусь подле него. — Но… — Скажи, что я умер в дороге.       Птолемей не ответил, отвернулся и обреченно пошел к воротам. Он шел сквозь тень двухметровых стен медленно и обреченно, потом остановился, словно подбирая слова, но так и не решился ничего сказать. Хранитель бесшумно следовал за ним. — Я воздам почести богам в храме и после пойду проститься с Александром, — произнес Птолемей низким упавшим голосом и, помолчав, добавил: — Значит, я остался один.       Багой терпеливо ждал на ступенях, пока македонец молился. Время медленно ползло тенью по стене, но перс не шелохнулся. Наконец, фараон вновь показался в проеме, и Хранитель понял по его лицу, что тот не смирился с ответом. В полном молчании они подошли к главным воротам усыпальницы. Мощные петли держали массивные деревянные двери, окованные чеканенным металлом. Два огромных льва охраняли вход в сердце усыпальницы, лоснясь на солнце отполированными гранитными мордами. Кольца в виде лавровых венков в их пастях выглядели печатями молчания. Почти черные от загара рабы в белоснежных схенти распахнули двери. Ступени струились вниз бесконечной вереницей. Внутри было тихо и прохладно. Багой наблюдал, как Птолемей медленно идет вдоль стен, рассматривая богатые барельефы. Пламя в светильниках оживилось, словно обнюхивало тонкие потоки свежего воздуха. Приглушенные оранжевые блики плясали по барельефам, оживляя фигуры, и они, словно шевелились, украдкой наблюдая за посетителями. Птолемей обошел зал и остановился перед тремя мраморными стелами. Надпись на центральной, чуть выступающей вперед гласила: „Александр. Амон-Ра. Во имя почтеннейшего Александра я приношу эти жертвы по указанию бога и переношу сюда тело, которое такое же легкое, как самый маленький щит, — в то время, когда я являюсь господином Египта. Именно я был носителем его тайн и исполнителем его распоряжений. Я был честен по отношению к нему и ко всем людям. И так, как я последний, кто еще остался в живых, то здесь заявляю, что я исполнил все вышеупомянутое ради него“. Стела справа хранила надпись: „Первый и неповторимый среди всех, который выпил яд, ни мгновения не сомневаясь“. Текст последней стелы говорил: „В этом районе проживают четыреста тысяч человек, сто тысяч служат в армии и тридцать тысяч солдат охраняют гробницу“.       За стелами в задней стене располагались несколько плотно закрытых дверей. Птолемей подошел и остановился возле одной. — Дары, что хранятся здесь подлинные, — произнес фараон. — Мне скорбно признаться, что они стоили жизни такому количеству мастеров. Те, что остались в Александрии — лишь копии, и я молился все эти годы, прося богов простить меня. Эти вещи бесценны, и мне скорбно думать, что со смертью моей они могут погибнуть или затеряться в истории. Я богато одарил семьи, но тяжесть, что лежит на моем сердце, не стала легче. В другой комнате хранятся доспехи Александра… Да-а-а. Они еще хранят в себе огонь его гибриса… — Не продолжай, Птолемей, — прервал его Хранитель. — Я и так знаю, что ты скажешь.       Македонец благодарно улыбнулся и взглянул на Багоя. Хранитель увидел, как блеснули слезы, скатываясь по уставшему лицу. Старик поднял голову, словно желал скрыть нахлынувшую скорбь. — Звезда Агреадов, — произнес он, рассматривая восьмиконечный барельеф над входом. — Сколько свершений ты увенчала, сколько сражений выиграла, а теперь скорбишь над телом последнего и величайшего из этой династии.       Он замолчал, но слова, словно повисли в тишине, явно и пронзительно. Перс жестом призвал раба, что, склоняясь, ожидал указаний у входа в усыпальницу. Двери открылись легко и бесшумно. За ними на великолепном богатом ложе стоял золотой саркофаг. Щит Ахиллеса покоился на тяжелой крышке. Посетители постояли. Помолчали. — Может быть, все же поедешь со мной? — нерешительно спросил Птолемей.       Багой молча покачал головой. — Ну, так тому и быть.       Птолемей погладил ладонью золото саркофага. — Ладно. Кажется, все. Прощай, Александр, да, и ты, если что не так, не проклинай старика. — Прощай, Птолемей. Легкого пути. Проводить тебя? — Не стоит. Дорогу к Аиду я и сам найду.       Македонец отвернулся и побрел прочь. Безучастные руки свисали безвольными плетями. Шаги давались тяжело, шарканье выдавало бессилие. Он уже почти поравнялся с дверью, когда Багой окликнул его на македонском. Птолемей обернулся. — Там в Вавилоне… А ведь это был ты. (1) Цитата из Ахилла Татия „История Александра Великого“ книга1. (2) Гелиос — древнегреческое солнечное божество. (3) Отсюда и далее текст, выделенный кавычками — цитаты из Ахилла Татия „История Александра Великого“ книга 1. (4) Ракотис — Название одной из деревень, на месте которой выросла Александрия. В последствии Ракотис стал одним из кварталов города, сохранив свое название. (5) Сома — название усыпальницы Александра. (6) Главная улица Александрии протяженностью около семи километров пролегала с востока на запад от Ворот Солнца до Ворот Луны.