Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 2.

ЭПИЛОГ.       Величественная многолюдная процессия вступила на площадь перед Мавзолеем. Воины в парадных одеждах с сияющим оружием окружили богатый паланкин. Рабы разостлали ковры и спешно удалились. Занавеси паланкина не поднимались, пока на ступенях здания не появился высокий статный человек лет пятидесяти. Белоснежный схенти облегал узкие бедра, а золотой пояс подчеркивал излишнюю утонченность талии. Волосы, не по возрасту густые и темные, свободно спадали по плечам почти до лопаток. Лицо еще оставалось достаточно гладким, хотя сеть морщинок уже подернула губы. Время иссушило его, и он выглядел почти невесомым. И мужчина, и стоящие вдоль ступеней смотрители Сау (1) склонились в долгом благоговейном поклоне. Опираясь о плечи рабов, с паланкина сошел старец. Годы умиротворенно отразились на лице, заострив его черты, резкую волевую линию подбородка, прямой, чуть загнутый орлиным клювом нос, четкие линии надбровных дуг. Он шел уверенно и прямо и, лишь приглядевшись, можно было заметить, что он немного прихрамывает. — Приветствую тебя, Хранитель, — начал старец первым, совершенно не озаботясь своими привилегиями. — И тебе здравия, великий фараон.       Старик сделал жест, желая, чтобы рабы больше не следовали за ним.       Достаточно проворно для своего возраста поднявшись по ступеням и поравнявшись с Хранителем, фараон обреченно махнул рукой. — Брось, — сказал он на македонском. — Тебе известно, что я смертный человек.       Хранитель улыбнулся краешком губ, но не ответил. — Вижу, — продолжил старик, — годы обходят тебя стороной. — Масла не дают им впитаться в кожу, — ответил собеседник тоже по-македонски. — Ты позаботился, чтобы бальзамировщики остались без работы? — улыбнулся фараон.       Озорные искры сверкнули в глазах Хранителя, и он улыбнулся в ответ. — А ты, я смотрю, налегке?       Хранитель окинул взглядом свиту гостя. — Чем тяжелее годы, тем легче доспехи, — совсем просто улыбнулся фараон. — Я пришел повидать Александра. Пойдем, потолкуем втроем.       Хранитель поклонился в знак согласия и последовал за старцем. Они остановились на мгновение, принимая брызги очищения от жреца Уаба (2). В храме было тихо и прохладно. Казалось, даже шум улиц опасался проникать сюда. Жрецы Пер Хетер (3) беззвучно склонялись перед фараоном. От внимания Хранителя не ускользнуло, что, ступая левой ногой, старец шаркает чуть сильнее. Тени плавно текли, отражаясь от строгого мрамора пола и стен. Собеседники миновали коридор с изваяниями богов, оказавшись в просторном зале. Вереница барельефов с застывшими колесницами, замахнувшимися копьями воинами, амазонками и слонами опоясывала стены. В центре его величественно располагался широкий пьедестал, струящейся изобилием ступеней. — При звуках родной речи начинает ныть сердце, — вдруг сказал старец. — Уже и поговорить не с кем, кроме тебя. Береника умерла, и мне кажется, что я последний македонец на свете. Старею. — Мудреешь, мой царь, — ответил Хранитель, — раз стремишься к истокам. — Да, ты, друг мой, стал философом. Уж если человек награжден талантами от рождения, то он преуспевает во всем: и в языках, и в танцах, и в философии. И не называй меня царем, фараоном, земным воплощением Осириса хотя бы сейчас. Устал я от этого. — Мои таланты слишком скромны в сравнении с тобой, Птолемей, а язык Александра священен для меня.       Птолемей остановился и потер колено. — Вздумало изводить меня в последнее время. И в спину отдает. Наверное, у Аида двери приоткрыты. Что-то сквозит оттуда. Давно меня поджидает. Всё дела-дела, никак до него не доберусь. — Лучше двери прикрыть и не спешить. — Обидится. Я ведь опять не к нему, а к Александру пожаловал.       Собеседники остановились возле массивного гранитного паланкина, в своем лоне хранившего золотой саркофаг, покоящийся на богатом ложе. Четыре каменных льва охраняли покой императора. И зал, и пьедестал, и паланкин тонули в теплом оранжевом свете. Птолемей поднял голову и замер, долгим взглядом задержавшись на восьмиконечной звезде. Над ней венчающим сводом покоилась надпись на греческом: «О, Зевс! Правь Олимпом! Я же разберусь со всем остальным»! — Звезда Агреадов (4), — задумчиво произнес старик и, помолчав, добавил: — Сколько славных побед ты венчала и сколь великую скорбь покоишь нынче.       Хранитель промолчал, но нить печали все же натянулась в глубине его души.

«Здесь могила твоя, Пелейон (5),       Что сокрыла героя во чреве…»       Птолемей замолчал, глядя, как играют блики на щите Ахиллеса. — У Александра было много советников, хотя он и не очень им доверял, и лишь один влиял на его поступки, подчас унижая советы даже самых прославленных ветеранов. Это дерзость. Она вела его по жизни, как нить Ариадны. Еще в Троаде, свершив состязания и воздав почести богам и героям, он отправился в древний город. Кто-то звал его в храм, желая осмотреть знаменитую лиру Париса, но, знаешь, что он ответил?       Птолемей взглянул на Хранителя. Тот молча покачал головой. — «Меня вовсе не интересует лира Париса. Я хочу видеть лиру Ахилла, с которой он воспевал храбрые подвиги доблестных мужей».       Птолемей погладил древний щит, покрывающий крышку саркофага. — Лира Ахилла. Она и сейчас с тобой. Да-а-а. Прошлое так явственно стоит передо мной, что иногда я пугаюсь. Думая об Александре и его деяниях, зная все о его победах, ибо сам причастен к ним, я не могу понять одного: как мог он так дерзко быть уверен в себе? Хотя по-другому и быть не могло. Он засасывал людей, пленяя идеей. Мы опомнились лишь в Индии, иначе ойкумена поглотила бы нас. Давно, еще в Македонии он раздал все свои земли, словно знал, что не вернется. Пердикка спросил его тогда, что он оставит себе, а он ответил: «Надежды», но, умерев, забрал и их. Даже надежды оказались слишком тяжелы для нас. Мы отказались от них. Сражаясь друг с другом почти тридцать лет, мы так и не вышли за пределы свершений Александра.       Птолемей медленно прошелся вдоль ложа. — Александр, — помолчав, продолжил старик. — Я остался один. Я стар. Годы давят на меня. Моя усыпальница почти закончена, и скоро я упокоюсь в ней навсегда. Столько раз я хотел представить тебя старым, и всякий раз понимал, насколько смешон.       Птолемей погладил ладонью безразличный металл саркофага. — Может быть, подать кресло? — спросил Хранитель, заметив, что колено опять беспокоит старца. — Если бы ты предложил коня, я бы с радостью согласился, — улыбнулся Лагид. — Какой из меня Спаситель (6), коли меня самого уже спасать надо? Ну, да ладно. Пойдем-ка, поднимемся на колоннаду. Хочу еще раз полюбоваться Александрией. Завтра священный день. Сорок пять лет. Будет суета. Александр, а тебе бы сейчас было всего лишь семьдесят три. — Семьдесят четыре, — вежливо поправил Хранитель.       Собеседники подошли к лестнице. Крутые ступени уходили вверх нескончаемым караваном. — Вот и мой Аорн, — выдохнул Птолемей, словно настроился на крутой подъем. — А ты, дружок, нынче как, легко по горам лазаешь? — Аорн мне уже не преодолеть, а вот Гинду-Куш еще получается. — Мне сказали, ты не вылезаешь из библиотеки. Читаешь много, даже переводами занялся. — Служение Александру — смысл жизни, а в библиотеке я обретаю покой. Ты собрал там лучшие умы и великие знания. — Государство — как мост. Не подведешь достойную основу, долго не простоит. Силой можно завоевать, но удержать лишь знаниями и торговлей, а библиотека — моя гордость. Столько ученых, философов, поэтов потянулись сюда, что Александрия уже затмила даже Афины. Александр пошатнул мир. Люди снялись с насиженных мест и потянулись за знаниями. Шутка ли, Афины обходились без библиотек, знания передавались устно и часто искажались. Еще Аристотель говорил, хочешь иметь философский трактат, переписывай сам у философа и его учеников. Знания не шли в массы. Знания оставались лишь знаниями. Никто, кроме посвященных не мог их применить. Библиотека дала начало книгопроизводству. Мастерские по изготовлению папирусов, чернил, тростниковых перьев, писцы, торговцы… Разве этого мало? Целый квартал занимается изготовлением книг. Мы собрали их более пяти тысяч, и вскоре библиотека стала мала. Ты ведь сам присутствовал, когда мы открывали малую библиотеку при храме Сераписа в юго-восточной части города.       Хранитель видел, как просияло лицо старца, как засверкали его глаза, словно солнце, не удержавшись, опрокинулось в них. Он невольно подумал, что годы не изменили Птолемея. Он остался таким же, как и пятьдесят лет назад. Фараон, признанный жрецами богом, оставался и сейчас столь прост в жизни, сколь жаден до знаний. Александр дал ему все: положение, богатство, но, не имея своих, он просил у друзей столы, приглашая их же на обед. Невольная улыбка тронула тонкие губы Хранителя, ведь он не ошибся, выделяя его из всех сподвижников базилевса (7) еще в Персии. Он вспомнил ссору Александра со своим секретарем. — Да, ты не слушаешь меня? — спросил Птолемей, устало присаживаясь на ступеньку. — Ты о чем-то задумался? — Ты говорил про книги. Я вспомнил Зороастров (8). — Авеста (9), — протянул старик. — Скрижали с золотыми буквами. Песни Заратустры. Александр так и не узнал, что я сохранил их. Ты — один из немногих, кто может их видеть. Я приказал переписать тексты много раз, но эти…       Запыхавшись преследовать Бесса, Александр безразлично взирал с коня, как бесчинствуют его воины. Они разграбили город, не решив подступиться лишь к древнему храму. — О чем ты думаешь? — спросил Птолемей, поравнявшись с царем. — Интересная получается вещь. Бессу стоило так подло убить Дария, чтобы, возложив на голову тиару и объявив себя царем, унаследовать вместе с этим и его судьбу. Дарий бежал и принял смерть из рук Бесса. Теперь бежит Бесс, и я уверен, что он примет смерть из рук близких. — Мы нашли древний храм, — весело сказал Леоннат, сдерживая раззадорившегося коня. — Жрецы молятся вокруг костра, распевая песни. — Распевают песни? — удивился Александр. — Вместо того, чтобы воздать мне почести? — Они говорят, что признают лишь одного бога. — Интересно. Они либо слишком смелы, либо слишком глупы. Ну, давайте, пойдем, взглянем так ли это.       Навстречу завоевателю выступил старик в белых одеждах. — Я ждал тебя, — перевел его слова толмач. — Моя слава опережает меня, — улыбнулся Александр. — Твое появление было предсказано давно, еще до того, как мать понесла тебя в своем чреве. — Кем же? — Учителем нашим Заратустрой. — И что же говорил обо мне ваш учитель?       Жрец спокойно смотрел на восседающего верхом чужеземца. Ни одна жилка не дрогнула на его испещренном морщинами лице. — Тебе не понравится, если я скажу. — Говори, — жестко приказал Александр. — Наш учитель сказал, что придет день, и явится сын Аримана (10) на черном коне, чтобы уничтожить мой народ. Он будет варваром, жестоким и дерзким, не признающим законов… — Ты не боишься смерти, старик?! — вскричал царь. — Я прикажу умертвить тебя сейчас же! — Я умру счастливым со словами Авесты на устах, но знай: и твой путь не долог. Смерть вскоре подступит к тебе, но и после тело твое не найдет покоя.       Птолемей помолчал. — Умертвив жреца и разорив святилище, Александр еще долго не мог успокоиться, приказав уничтожить свитки, а часть, что содержали знания по медицине и астрологии, отправить в Македонию. Я убеждал его сохранить все, но Александр, движимый гневом, отказывался слушать. Он даже крикнул мне, что я могу сложить оружие и оставаться рыдать над разоренным кострищем священного огня, что он разметал в порыве негодования, а я, припомнив ему Персеполь, чуть не назвал его диким варваром, но, к счастью, сдержался в последнее мгновение. А далее, я исполнил все с прилежанием, но Александр так и не узнал, что весь путь эти свитки кочевали со мной. — В библиотеке я видел много древних подлинников. — Они крайне ценны, ибо знания в них не искажены. Я подвергал книжному обыску любой корабль или караван, заходящий в здешние земли. Книги изымались, переписывались и после назад возвращались только копии. Мне даже пришлось запретить вывоз папируса из Египта, когда я узнал, что в Пергаме создается библиотека. Папирус там не растет, а, значит, нет папируса, нет и книг. Однажды, я даже ввергся в великую ложь, чтобы обмануть Афины. — Афины? — удивился Хранитель. — Они самые. Я знал, что в библиотеке при театре Диониса хранятся рукописи трагедий Эсхила, Софокла и Еврипида. Пришлось заплатить огромный залог, чтобы получить их на время для сверки с копиями. Я пожертвовал залогом, чтобы овладеть подлинниками, вернув Греции лишь их перепись. Теперь библиотека при Мусее самая богатая в мире. Мусей стал вместилищем лучших умов человечества. Это целое государство в государстве со своими лабораториями, обсерваториями, залами для занятий с учениками и даже общей трапезной. Жаль, что Аристотель так никогда и не увидел воплощение своей мечты.       Птолемей замолчал, стараясь продышаться. Говоря о своем детище, он просиял, забыв и о годах, и о больном колене. Старик даже не заметил, как легко поднялся по ступеням, словно на его плечах и не лежали тяжестью восемьдесят лет жизни.       Собеседники прошли через просторный зал, вместивший несметное количество даров. Колоннада встретила их блеском закатного солнца. Обласканные статуи богов нежились в опадающей прохладе. Белый мрамор колонн светился изнутри загадочными отблесками. Птолемей оперся о парапет, подставляя лицо увядающему солнцу. Город лежал перед ним, как на ладони. Стройные ряды белокаменных построек, строгие пересечения улиц тонули в лазурной листве. Хранитель стоял позади фараона, тоже глядя на тающий солнечный диск. — Великий город, заложенный великим человеком, — произнес Птолемей. — Александр бы гордился им. Я даже не заметил, как его мечта стала моей, а я заразил ею своих детей. — Твой сын достоин тебя и этого города. — Правление утомило меня, и он даже не заметил, как я отдал ему власть. Птолемей Филадельф — хороший правитель, и я могу умереть спокойно, оставив Египет в его руках. — Ты всю жизнь воевал и трудился, неужели, не насладишься в покое тем, что создал? — Я — воин по жизни. Покой не для меня.       Собеседники перешли на западную сторону колоннады. Солнечные лучи маслом разлились по тяжелеющей поверхности моря. Фарос, связанный дамбой с материком, дородно виднелся вдалеке. Тучи судов, словно детеныши в поисках молока прильнули носами к причалам.       Хранитель видел, как серебрятся старческие слезы в глазах фараона, когда он смотрел на портовые сооружения. Верфи, арсеналы и причалы Большой гавани лежали перед собеседниками, как на ладони. — Гордость моя Гептастадий (11), — наслаждаясь, произнес старец. — Я — царь морей. Мой флот диктует волю всем, а гавани — мое логово. Не зря мы сидели под Тиром семь месяцев, возводя там дамбу. Боковые течения столько раз разбивали ее, и все приходилось начинать сначала, а эта простоит века. — У тебя великолепные инженеры, — согласился Хранитель. — Да-а-а. Мысль Александра, отшлифованная техническим гением, вылилась в решение, которого больше нет нигде в мире. Изогнутые мосты, разве не посоревнуются в изяществе с лучшими творениями человечества. Даже самые большие корабли пройдут под ними свободно, даже не опуская парусов, а цепи, что покоятся на дне, в считанные мгновения поднимутся, сделав проходы непреступными. — Тот царь велик, что радеет за свой народ. — А счастливейший из царей тот, что, завоевав мир, увидит, как он процветает. — Скажи, Птолемей, а когда ты понял, что хочешь править Египтом. — Мне кажется, с рождения. Я влюбился в него еще в детстве. — В детстве? — не понял Хранитель. — Да. Я бывал здесь с отцом, когда был совсем мал. Заразившись Египтом тогда, я болею им по сей день. Я даже умолял Александра оставить меня здесь сатрапом, но он просил сопровождать его в походе. — Стоило пройти полмира, чтобы вернуться сюда? — Стоило. Я заматерел в битвах, постиг стратегии и тактики, понял многое в устройстве государств, чтобы после воплотить опыт здесь. Как мне кажется, вышло неплохо. — Очень неплохо, — улыбнулся Хранитель. — Александр пройдет сквозь тысячелетия живым воплощением Александрии. — Я давно живу на свете, — Птолемей мягко положил ладонь на плечо Хранителя, — и уже сам не верю, что когда-то, давным-давно, еще в тридцать первом году мы ступили на этот берег. — Прости, мой фараон, — вкрадчиво поправил Хранитель, — тридцать втором. — Да, ты, мой друг, стал не только философом, но и отменным биографом и математиком. — Все, что касалось имени царя моего для меня священно. Жизнь его до первой встречи в Гиркании я собирал по крупицам. — Истинный Хранитель, — улыбнулся Птолемей. — Хоть ты и сам все знаешь, позволь старику еще раз вслух прожить воспоминания. Я храню их, ибо, чем дольше живу, тем весомее они для меня. Жизнеописания Александра давно закончены, но я с радостью добавил бы в них то, что ускользнуло из моей памяти. Я — последний, кто прошел с Александром весь его путь от первого мгновения жизни до последнего вздоха. Всех, кто окружал его, перемололи жернова бесконечной войны, которую мы же сами и затеяли. Его жены и сыновья, его некогда сильные и мужественные полководцы превратились в тлен. Мы так ничего и не доказали друг другу и все, что смогли, это расколоть империю на четыре части и воевать, воевать и воевать. Я, сорвавший голос за Пердикку в споре, кто должен наследовать власть после смерти Александра, даже не мог себе представить, что через два года он найдет смерть здесь под Пелусием, сражаясь со мной. Кратер погиб в Каппадокии, в битве с Эвменом. Эвмен зимой семнадцатого года попал в руки Антигона и был казнен по его приказу. Антигон был убит в сражении с Селевком. Умирая Антипатр лишил своего сына Кассандра власти, которую он неприкрыто жаждал с рождения, и отдал регентство Полиперхонту. Так, воюя с ним, Кассандр допустил, чтобы Македония была захвачена эпирцами. Кассандру пришлось воевать на два фронта — в Греции с Полиперхонтом и в Македонии с Олимпиадой и эпирским царем Эакидом. Она проиграла ему и была казнена. Полиперхонт после запятнал себя убийством сына Александра Геракла в триста девятом. Сам Кассандр, разъяренный до предела, крепко взял греков в узду, разбив Полиперхонта. Его власть признали греческие города на побережье Адриатики, Эпир, Пеония и часть иллирийских общин. Потом он терял, восстанавливал свою власть в Греции, вновь терял, что-то отвоевывал, а потом окончательно уставший вернулся в Македонию и умер там. Помнишь, как сказал Александр? «Предвижу, что будет великое состязание над моей могилой». Так оно и вышло.       Птолемей замолчал, долго глядя в наплывающий закат. — Постарели, видно, Мойры. Забыли про меня, старика, пропустили сослепу. Вот я и остался один. Последний. Сколько б я не теребил их, они никак не поймут, что нужно, наконец, и мою нить жизни перерезать… — Не забыли, Птолемей. Ты стар и мудр, и жизнь твоя будет продолжаться, пока ты не свершишь все, что ждут от тебя боги. — Александр потому и велик, что успел все, что должен был в столь краткое время. Никто уже, как бы долго ни жил, не превысит его успеха и славы. Он вместил в себя все, что лишь крупицами даровано другим. «И в самом деле, если справедливо судить о нем, добрые качества царя следует приписать его природе, пороки — судьбе иди возрасту. Невероятная сила духа, чрезмерная выносливость в труде, выдающаяся не только среди царей, но и среди тех, для кого она являлась единственной доблестью. Его щедрость, дававшая людям даже больше того, чего просят у богов, милость к побежденным, щедрое возвращение многих царств тем, у кого он их отнимал войной, и раздача их в качестве подарка. Постоянное пренебрежение смертью, боязнь которой лишает других мужества; жажда похвал и славы, хоть и более сильная, чем следует, но вполне объяснимая при его молодости и столь великих подвигах, его почтительность к родителям: мать Олимпиаду он решил обессмертить, за отца Филиппа он отомстил; его благосклонность почти ко всем друзьям, благожелательность к солдатам, забота о них, равная величию его души; находчивость, едва совместимая с его молодым возрастом. Мерой в неумеренных страстях было удовлетворение желаний в естественных границах и наслаждение — в пределах дозволенного. Это все, конечно, большие достоинства. А вот дары судьбы: он приравнял себя к богам и требовал божеских почестей; верил оракулам, внушившим ему это, и распалялся несправедливым гневом на отказавшихся почитать его, как бога. Он переменил на иноземные свое платье и обычаи, стал перенимать нравы побежденных народов, которые до своей победы презирал. Его вспыльчивость и пристрастие к вину, проявившиеся в нем с юных лет, могли бы смягчиться к старости. Все же надо признать, что если он многим был обязан своей доблести, то еще больше того — своей судьбе, которой владел, как никто среди людей. Сколько раз она спасала его от смерти? Сколько раз безрассудно подвергавшегося опасности она охраняла в неизменном счастье? Предел жизни она положила ему вместе с пределом славы. Судьба его выждала, пока он, покорив Восток и дойдя до океана, выполнил все, что доступно было человеку. Итак, имя его и слава его дел распространили его царей и царства почти по всему миру, и прославленными оказались даже те, которые хотя бы в незначительно мере были причастны к его судьбе». (12)       Птолемей повернулся к Хранителю. Влажные искры вспыхнули в глубине морщин, но фараон не постеснялся их, ибо это были слезы гордости. — Устал я, сынок, — произнес он мягко. — Завтра великий праздник. Торжества чествования Александра. Разболтался я. Пойду. Не провожай меня. Позволь вспомнить, что некогда и я был молод и силен.       Он направился к дверям, остановился, словно старался вспомнить что-то. — Ладно, пойду, — словно убеждая себя самого, произнес старик. — Птолемей! — окликнул Хранитель. — Но ведь ты не за этим приходил.       Сын Лага обернулся. — Не за этим, — ответил он, понимая, что от проницательного взгляда собеседника не ускользнуло ничего. — Теперь уже после.       Хранитель остался на колоннаде. Он видел, как Птолемей покинул усыпальницу, как его окружила многочисленная свита. Хранитель с теплотой смотрел, как старый друг садился в паланкин, зная, что он должен обернуться и взглянуть вверх. И Птолемей обернулся.       Хранитель был на ногах еще далеко засветло. Сегодня великий день! День рождения Александра! (13) Предстояли грандиозные торжества, и на площади перед усыпальницей с каждым мгновением нарастала суета. Полки рабов с остервенением мыли брусчатые мостовые, развешивали гирлянды цветов, устанавливали огромные кратеры, наполненные лепестками и зерном, под охраной подвозились сундуки, набитые монетами. Приняв ванну, Хранитель долго молился, щедро воскуряя благовония перед богами. Он молился на персидском, на греческом, македонском, завершая круг египетскими песнями. Дымок от благовоний затянул зал легкой пеленой, и Хранитель на какие-то мгновения впал в состояние транса, разорвав земные связи. Он почувствовал, как бежит куда-то, влекомый непреодолимым желанием бежать. Клубы молочного тумана окутывали его, а там, вдалеке, едва различимый, манил желтый сияющий свет. Преодолев вязкость тумана, Хранитель замер. Сияющий всадник, на великолепном коне, словно рождался из пелены, густея и обретая ощутимые формы. Черная выхоленная шкура животного светилась мириадами золотых искр, леопардовая накидка гладила вздымающиеся бока… Сильные напряженные ноги всадника в высоких сапогах, алый плащ поверх белоснежного хитона, россыпь переливов драгоценных камней на щитке, два пера — символ Амона-Ра и великолепный щит с мчащейся квадригой… Александр… Сын бога… Движения всадника замедленные и плавные. Конь вздымается, но Хранитель успевает рассмотреть Александра. Взор, впитавший жажду славы, открытый в неистовом крике рот… Царь бьет мечом по щиту, вызывая врага. Звук множится, вторится, оглушает. В следующее мгновение конь отрывается от земли, взлетая над головой Хранителя в длинном долгом прыжке, и он успевает увидеть, как напрягаются мышцы на ногах животного, словно наполняются силой для мощного взлета, тень от широкого крупа поглощает пространство… Хранитель очнулся и замер. Силуэт великолепной птицы пронесся по залу. Орел сделал круг, опустившись на алтарь, но не сложил, а лишь приспустил крылья, топчась и вытягивая шею, а после взмыл под потолок и улетел сквозь распахнутое окно.       «АхурАмазда»! — простонал Хранитель, падая на колени и обливаясь слезами.

* * *       Вдалеке уже слышались горловые завывания труб, наполняющих пространство ритмичными звуками, стихающими и вновь нарастающими с равными промежутками. Вскоре уже отчетливо можно было различить медное звяканье систр, стрекотание трещоток, и мелодичное звучание тарелок. Хранитель, облаченный в белоснежный схенти с играющей солнечными лучами каймой и тростниковые сандалии, расшитые золотыми платинами, стоял неподвижно на ступенях усыпальницы, скрестив на груди руки. Солнце уже вошло в зенит и плавилось белым каленым диском. Торжественная процессия пересекла город по центральной магистрали от Ворот Солнца до Ворот Луны, и теперь обогнув Ракотис, двигалась к царскому дворцу. Толпы людей, плотными стенами обрамляющими улицу, заволновались, приходя в движение. Каждому хотелось увидеть чету фараонов, и люди толкались, стараясь протиснуться ближе. Наконец, вдали появились танцовщицы. Их сложным движениям вторили ритмичные звуки музыки. Бесконечная вереница рабынь богато осыпала улицу зерном и лепестками цветов. Далее потянулись группы рабов, несущих многочисленные резные носилки с дарами богосыну. Когорты воинов в сияющих доспехах предваряли появление правителей. Великолепная высокая платформа, движимая силой сотен рабов плавно двигалась к царской резиденции. Наверху, на тронах, утопающих в золоте и цветах, сидели отец Птолемей Первый Сотер и сын Птолемей Второй Филадельф. Правящая династия, обездвижено и величественно взирала на торжественное действо. Они не двинулись до тех пор, пака носилки с тронами не опустили на землю. Хранитель склонился в длинном благоговейном поклоне. Видя, как Отец-фараон проворно поднялся с трона, Хранитель улыбнулся. Птолемей выглядел божественно, облаченный в белоснежный схенти из тончайшего полотна, плиссированный передник, широкий нагрудник из золотых пластин в виде цветов и парик. Полосатый клаф-ушебти, схваченный обручем со змейкой-уреем и подвязанная сплетенная золотая борода добавляли образу еще большей царственности. Сын, следовавший за Птолемеем, держал в руках посох и плеть, что говорило о его власти царствующего фараона. Птолемей Филадельф не заметил того момента, как правящий вместе с ним отец незаметно передал ему всю полноту власти, оставшись лишь номинальным царем правящей династии. Не желая ждать, когда Хранитель склонится перед ним, Филадельф поприветствовал его первым.       За правителями на колоннаду поднялись многочисленные жены обоих, а также несчетного числа челядь. Птолемей младший поприветствовал свой народ, старший лишь поднял руку в знак согласия. Не успели еще стихнуть звуки голоса, как издали в гул восторженной толпы ворвался протяжный вой авлосов и, словно поддерживающий их, грохот огромного барабана. Толпа взорвалась восторгом. Два огромных слона, богато украшенных сияющими золотыми нагрудниками, тяжело ступали по мощенной дороге. Пластины нагрудников гортанно вторили поступи. Темнокожие погонщики, густо намазанные маслами, казались отполированными восковыми статуэтками. Слоны тянули увесистую платформу под высоким балдахином. Внутри него, смиренно сложив на коленях руки, покоилась огромная литая из золота статуя Александра. Изваяние было выполнено в традициях древней египетской культуры: Александр — фараон, Александр — сын Амона-Ра, Александр — избранный бога Сераписа. Глаза его, выполненные из минералов, взирали на мир спокойно и даже отрешенно.       Легкая досада подернула губы Хранителя, и он напрягся, чтобы никто не заметил его чувств. Слишком непохоже было изваяние на самого царя. Живость, присущая Александру, его неумение бездействовать были так отличны от спокойствия мертвой статуи. — Ты слишком самоуверен! — кричит Парменион в лицо царю. — Ты хоть и отважен, но не столь опытен, чтобы отвергать советы ветеранов! — Они — опытны, но, видимо, уже не столь отважны! — отвечает Александр, делая резкий жест рукой. — Ты еще прикажи мне построить флот, чтобы перейти Граник! — Если ты не образумишься, ты наживешь кучи неприятностей! — Неприятностей говоришь?! — Да! — Обожаю неприятности!       Хранитель столько раз слышал этот рассказ, что уже давно убедил себя, что слышал все собственными ушами. Он был счастлив, что день рождения Александра так пышно отмечался каждый год. Это было именно то, о чем мечтал хозяин мира, но, превратясь здесь в бога, Александр перестал быть Александром.       Торжества закончились поздно вечером, и Хранитель, уставший, наконец, остался один. Возблагодарив богов за счастливый день, он тяжело опустился в кресло. Напротив, освещенная рыжим светом, стояла увитая гирляндами цветов статуя царя.       «Ну вот, — подумал Хранитель, — еще один день без тебя. Я не знаю, что страшнее. Там в Вавилоне боги послали два испытания почти сразу: день смерти твоей и следом день рождения. Можно ли было придумать бо'льшие испытания. Я бы хотел забыть, но не могу, ибо каждый миг врезался в память и застрял острыми воспоминаниями. А, жрец Зороастров ошибся. Тело твое обрело здесь вечный покой, и даже Заратустра не смог проклясть тебя, потому что кто они все пред лицом Зевса-Амона, что признал в тебе бога? Боги, и сам уже давно поверил в это. Хотя… Кто знает? Может, так оно и есть». (1) Сау «смотрители» — египетские жрецы, выполняющие роль храмовой охраны. На посту они читали священные тексты, тем самым охраняя храм и физически и духовно. (2) Уаб «чистоплотный» — жрец отвечающий за чистоту помещений и одежду служителей храма, а также обязанный окроплять водой входящих. (3) Пер Хетер — служители храма. (4) Звезда Агреадов — символ династии, к которой принадлежал Александр. (5) Пелейон — Ахиллес, сын Пелея. По легендам Александр являлся потомком Ахилла по материнской линии. (6) Птолемей-Сотер — Птолемей был признан сотером (спасителем) за оказание помощи родосцам. (7) Базилевс — монарх в древней Греции, унаследовавший власть по наследству. (8) Зороастризм — религия на древнем Востоке, главенствующим богом которой является АхурАмазда. (9) Авеста — собрание священных текстов Зороастров. (10) Ариман — злой дух на древнем Востоке, с которым непрерывно сражается АхурАмазда. (11) Гептастадий — дамба, соединяющая о. Фарос с материком. Не подходила вплотную к берегам, а соединялась с ними высокими арчатыми мостами. (12) Цитата из К.К. Руф «История Александра Македонского». (13) Днем рождения Александра принято считать 20 июля 356 г. до н. э.