Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 2.

      Багой вошел в свою спальню. Дверь щелкнула, и он устало привалился к ней спиной. Через несколько мгновений он сполз вниз, уронил лицо в ладони и замер. Нет, Багой не плакал, не стенал, и лишь слабый, бесконечно глубинный стон иногда обреченно вырывался наружу. Время приучило к боли, и у него уже почти не осталось сил сопротивляться. Александр умирал девятый день. Тяжело. Молча. Достойно.       Двадцать седьмой день дайсия плавился раскаленным воздухом. Казалось, даже ветер пересох, поднимаясь ввысь перекипевшим жаром. Жрец Мардука, что слыл божественным целителем, только что покинул покои царя, и Александр забылся тихим спокойным сном. Багой вернулся в свое обиталище лишь для того, чтобы сменить грязные, заскорузлые от пота и слез одежды. Его дворец, подаренный Александром, показался склепом. Пустым, мертвым, неуютным. Сейчас, спустя несколько мгновений Багой поднимется и вновь отправится к Александру.       Может быть, он провалился в короткий сон, ибо воспоминания поплыли перед глазами, раскручивая спираль его жизни.       Сирия. Рынок кипит, булькая выкриками торговцев, довольно и медленно переваривая в себе толпы народа. Он — словно огромный котел густой похлебки, замешенной на сотне приправ, когда все они, смешиваясь, единым ароматом уносятся ввысь. Запах рыбы, изнемогающего на солнце мяса, кисловатость сыра, жареные орехи, гниющие помои, пыльность только что обожженной глины, пота, навоза… Бряканье металлических предметов, шуршание ног, шорох играющих с ветром тканей, смех, шепот, ржание лошадей, блеяние овец… Кажется, весь мир стекается сюда, стремясь раствориться в бурлящем потоке.       Высокий статный мужчина с глазами, не лишенными женской привлекательности, в окружении телохранителей, брезгливо пробирается сквозь разномастную толпу. Он лишь ненадолго задерживается у лотков с тканями. Тонкие, унизанные золотыми кольцами пальцы понимающе ощупывают товар. Лицо незнакомца закрыто полупрозрачной вуалью, и лишь глаза, цвета ночного изумруда в оправе золотистой подводки высокомерно светятся в пушистых ресницах. Не зная, кто перед ним, но нутром чувствуя запах прибыли, торговец ластится, расплываясь в липнущую услужливость. Незнакомец щелкает пальцами, требуя зеркало, и долго любуется, приложив к плечу голубой атлас, сочащийся на изгибах ярким солнечным сиянием. Не торгуясь, мужчина бросает торговцу несколько монет и уходит, оставив лишь тонкий аромат дорогих притираний.       Невольничий рынок располагается дальше, в самом конце базарной площади. Незнакомец ищет торговца живым товаром по имени Бейра. Старый пройдоха, давно позабывший, откуда он родом, предпочитает торговать совсем юным товаром. Среди рабов в основном мальчики, так как и сам Бейра никогда не отказывает себе в удовольствии разок-другой попользовать свой товар. — Бейра! — надменно улыбается незнакомец, издали завидев изрядно округлившуюся фигуру торговца. — Боги! — рыночник раскрывает объятья навстречу дорогому гостю, но тот немногозначно дает понять, что не желает его промасленных нежностей. — Судя по тебе, дела идут неплохо. — Да, кто его знает! — прикидывается торговец. — Богам виднее! — Вижу. Боги благосклонны, раз одарили тебя таким запасом, — незнакомец хлопает торговца по животу. — Это бедность. Неважная торговля. Плохое питание… — Вижу-вижу, — улыбается незнакомец. — Пухнешь от недоедания. — Разве что господин поправит своей щедростью плачевное мое положение. Столько убытков! — Посмотрим. Каков товар, такова и щедрость. — Товар отменный. Господин Багоас останется доволен. — Надеюсь, что так.       Торговец засеменил впереди незнакомца, болтаясь из стороны в сторону так, что тот почти спотыкался об него. Раздавая по дороге указания, Бейра богато лил сладкоголосую лесть знакомому. Вскоре явились прислужники с сорбетом, орешками и аппетитными сладостями. Незнакомец опустил с лица вуаль, изящно положив в рот пару орешков миндаля. — Вижу, — лукаво начал Бейра, — жизнь милостива к тебе. С годами ты все лучше, а каким долговязым щенком был когда-то. — Царской заботой, — улыбнулся мужчина. — А уж, сколько лет прошло, не вспомню, с тех пор, как ты попал ко мне еще совсем юным. Я купил тебя не дешево, но продал еще… — Заткнись! — оборвал незнакомец. — А ведь ты должен быть до сих пор мне благодарен… — Уймись, наконец! Свою благодарность ты сполна получил в золотых.       Отхлебнув пару глотков сорбета, незнакомец встал. — Ну, где твой товар? Мне кажется, если я пробуду здесь еще, я начну вонять, как весь этот рынок.       Торговец поклонился и указал дорогу. — Видишь, Бейра, — заметил мужчина, — теперь ты кланяешься мне и не стыдишься спрашивать о какой-то благодарности. — Любимый евнух царя царей достоин, чтобы гнуть перед ним спину. Это почести самому царю.       Незнакомец поднялся на помост, где цепями были прикованы рабы. Он вновь закрыл лицо, словно мог этим защитить себя от запаха взбродившей мочи. Подойдя к мальчику лет восьми, Багоас остановился. Он рассматривал его долго, наклоняя голову из стороны в сторону, мерил взглядом, словно прикидывал что-то. — Снимите тряпье, — потребовал покупатель. — Сие мгновение, — засуетился Бейра.       Он цокнул пальцами, и треск рвущихся лохмотьев обнажил худощавое тело. Обмотав пальцы платком, евнух прикоснулся к подбородку раба, приподнял его, повернул в одну сторону, затем в другую. — Он чистенький, — заметил торговец. — Вижу.       Осмотрев все тело мальчика, Багоас особенно долго задержался взглядом на запястьях и щиколотках раба, затем потребовал, чтобы торговец раздвинул ягодицы мальчика. — Порченый товар, — не то спросил, не то заметил мужчина. — Помилуйте, боги! — воскликнул Бейра. — Это ж не девочка!       Багоас метнул на торговца молниеподобный взгляд. — Разок, другой, что ему сделается?! — залепетал продавец. — Разок?! Другой?! Это ты мне говоришь?! — Клянусь всем… — Не клянись, старый козел. Ахур-Амазда обрушит гнев на твою голову. — Молчу, молчу. — Я возьму его. Из него может выйти толк. — Он дорого стоит, господин, — льстиво залепетал торговец. — Не дороже тех денег, что я заплачу. Я знаю цену. К тому же, разок-другой дает хорошую скидку, и царь может ничего не узнать. Я позабочусь.       Осмотрев остальных мальчиков, Багоас устало заметил: — Больше ничего стоящего. Возьму еще этих двоих, больше для веса, чем для дела. — В чем разница? — заискивающе спросил Бейра. — Ты рассматривал его, словно дорогого коня. На мой взгляд, они все хороши. — Твой взгляд слеп. Разглядеть в мальчишке танцора также непросто, как в слюнявом жеребце будущего великолепного коня. Разве видел ты во мне то, кем я стал теперь? — О, да-а-а, — закивал головой торговец, но Багоас оборвал его. — Дальше кончика своего мерзкого тонкого отростка ты до сих пор ничего не видишь. — Зачем оскорбляешь меня, господин? — Получаю удовольствие и, кстати, добавляй в сорбет побольше меда и кардамона.       Провожая покупателя, Бейра неопределенно заметил. — Странное совпадение. Его тоже зовут Багой. — Разве я спрашивал? — Это я так, к слову. А ты не боишься, что он со временем затмит тебя?       Евнух резко обернулся. Торговец увидел сквозь туман платка его напряженную улыбку. — Меня?! — Багоас вскинул голову. — Хотел бы я посмотреть! Ну, а коли так, я исправлю это заранее.       Глядя вслед гостю, Бейра прошептал: — Знал бы, что ты такая дорогая подстилка, не продешевил бы тогда.       День кишел назойливыми мухами, сменяясь по ночам тучами комаров. Повозка хромала по одеревеневшей земле, кряхтя старухой на каждом ухабе. Мальчики жались друг к другу, обреченно ожидая конца путешествия. На каждом привале Багоас заглядывал в повозку, осматривая рабов. Лицо его не расставалось с надменным выражением, и он выглядел демоном ночи, разбуженным в неположенный час. Еды было вдоволь, питья тоже, а по вечерам мальчикам приносили по глотку перекисшего терпкого кумыса.       Вавилон появился на горизонте тающим призраком. Наконец, крякнув в последний раз, повозка остановилась в тенистом саду. Истошный запах напоенной влагой разогретой земли, аромат изнеженных цветов и трели счастливых птиц были так не похожи на все то, что осталось за высокими стенами. Мальчики заворожено смотрели на легкий паланкин с атласными подушками, на который только что, покидая сад, возлег их новый хозяин.       Просторная комната с высоким решетчатым окном под самым сводом хранила уютную прохладу. На каменном полу располагались лишь несколько сенных лежаков, густо сдобренных клопами, и вазы для оправления естественных нужд. Двери плотно закрывались на засовы, и только дважды в день появлялась прислуга. Рабы молча выполняли свою работу, словно были глухи от природы. Ожидание продлилось недолго. Вскоре явился невысокий плотный человек с бритой налысо головой, облаченный в белоснежные одежды с золотой каймой, расшитой голубым бисером. Он внимательно и с долей брезгливости осмотрел каждого раба; заглянул в рот, уши, поковырялся в волосах, осмотрел задний проход и половые органы. Дав указания молодому помощнику, который тщательно записал все на пергаменте, посетитель удалился. Вскоре молодой человек вернулся в сопровождении еще двоих незнакомцев. Мальчиков обрили, заставили выпить какого-то зелья и, указав на широкие плоские вазы, объяснили, что все, что с ними будет происходить должно оказаться именно там. Весь вечер ни плотный человек, ни его помощник не появлялись. До утра, мучаясь в корчах, мальчики исторгались нечистотами, но на их крики так никто и не пришел.       Следующие несколько дней прошли спокойно. Банный день опять сменился унылым одиночеством. Никто не появлялся, кроме рабов, что приносили еду и выносили отхожие горшки, но вскоре мальчиков по одному начали забирать и уводить куда-то. Они больше не возвращались, и, наконец, Багой остался один. Забившись в угол и моля богов о спасении, он передумал все, что только мог. Он даже решил, что его приятелей съели, и заплакал от страха. Ожидание оказалось недолгим. Вскоре пришли и за ним. Он испуганно шел по коридорам, пока не оказался в просторной светлой комнате. Его новый хозяин уже был там, вальяжно расположившись в широком плетеном кресле с небольшой скамеечкой для ног. Рядом сидел еще один господин, уже не слишком молодой, но все еще хранящий увядающую красоту черт. — Вот то, о чем я тебе говорил, — обратился к незнакомцу Багоас. — Ну, что ж, посмотрим. Пусть разденется и медленно пройдется.       Мальчик покорно повиновался. Он прошелся       несколько раз, повернулся по просьбе в одну сторону, в другую, повторил движения, которые показал Багоас. — Да, — довольно произнес незнакомец, — тебе удается раскопать в куче дерьма неограненный кусок, из которого выйдет великолепный камень. — Вот и хорошо. Фрасибул огранит его сейчас. Он ведь непревзойденный мастер ювелирной резки, а ты, мой дорогой, заставишь после эти грани сиять. — Вы уже решили, как лучше? — Так, как любит царь. — Думаю, это будет хороший подарок повелителю. — Только смотри, — Багоас повысил тон, — не вскорми в нем змею на мою голову. — Побойся! Я не бог, чтобы создать нечто, подобное тебе. Ты — лучшее из моих творений.       Слова последнего понравились евнуху, и чуть заметная улыбка коснулась краешков его губ. — Фу, ну и жара! — возбужденно воскликнул вошедший человек, тот, что осматривал рабов в прошлый раз. — Я плавлюсь словно промасленный светильник. Ну, что? Приступим? Давайте взглянем, что у нас тут. — Я понаблюдаю? Надеюсь, не помешаю тебе, Фрасибул? — поинтересовался гость хозяина. — Не доверяешь? — ехидно хихикнул вошедший. — Не бойся. Не подпорчу. Вижу, нравится тебе? — Слегка.       Фрасибул подал знак, и мальчик оказался распятым на широком столе, покрытом выбеленной холщовой простыней. Он испуганно забился, чувствуя, как кто-то зажимает его голову, вливая в рот приторно-теплый настой. В мгновение все поплыло перед глазами, очертания предметов смазались, ощущение тела исчезло, что-то отделилось от него и воспарило.       Багой невнятно почувствовал, как кто-то шлепает его по щекам, приподнимает веки и вновь шлепает. К горлу поднялась тошнота и исторглась, возвращая к сознанию. Вокруг суетились люди, омывали лицо, меняли простыни.       Плотный человек наклонился над лицом мальчика, заглядывая в глаза. — Слава богам! Приходит в себя! — услышал Багой его высокий голос.       Еще нечетко, но он различил лица своего господина и немолодого гостя. — Слишком нежный, — оправдывался плотный человек. — Я дал ему опия, как обычно! Не думал, что это будет слишком много для него. — Моли богов, чтобы все обошлось, иначе, клянусь, я кастрирую тебя без опия.       Мальчик захлопал глазами, стараясь отогнать призрачную пелену. Он почувствовал, как кто-то накладывает влажные полотенца на лоб и грудь, потом почувствовал режущую боль в паху. Багой хотел пошевелиться, но понял, что руки и ноги его связаны. — Все хорошо, малыш, — успокаивал немолодой гость. — Все уже позади. Через пару дней, ты все это забудешь.       Следующие несколько дней Багой почти не просыпался. Фрасибул опаивал его опиумом, терпеливо ожидая, когда подживут швы. После, сняв повязки и подведя Багоя к зеркалу, лекарь помял его худые плечи, довольно заметив: — Посмотри, как все хорошо. Скоро вообще ничего не будет видно.       Мальчик взглянул на свое отражение и…       Немолодой человек, которого Багой видел перед операцией, оказался учителем танцев. Он относился к ученику-евнуху снисходительно, но мальчик побаивался его. Саламин, так его звали, оказался человеком настроения и, подчас его гнев могли вызвать сущие мелочи. Оттого, что бить учеников запрещалось, чтобы не попортить, как говорил главный евнух, дорогую шкурку, Саламин в порыве гнева крушил все вокруг. Наказание за провинности, все же, следовало. Учитель мог запереть нерадивого ученика на сутки в темном подвале без еды, мог заставить спать без подстилки на голых камнях или принуждал бегать по кругу без остановок, пока провинившийся не падал без сил. Зато в другие моменты Саламин внезапно делался ласковым, если не сказать, даже нежным.       Сам главный евнух появлялся во дворце не часто. Большую часть времени он проводил с царем Дарием. Позли слухи, что Багоас настолько изощрен в политических вопросах, что чуть ли не сам управляет государством. Дарий, человек преклонного возраста, обладал мягким и нерешительным характером, поэтому, зная нрав Багоаса, слухи вовсе не выглядели беспочвенными. Вскоре начали поговаривать о том, что некий заморский царь по имени Искандер, устроив беспорядок в Греции, решился на войну с Персией. Главный евнух впал в почти непрекращающееся раздражение и даже позволил себе несколько раз упрекнуть в чем-то царя. Но вскоре произошло неожиданное. Однажды утром Багоаса нашли мертвым. Было очевидно, что его отравили. Царь впал в непомерное горе и потребовал немедленно наказать виновных.       Накануне царский евнух придавался отдыху в компании нескольких знакомых. Багою показалось чудом, что в тот вечер он не танцевал перед гостями. Накануне, оступившись и сильно повредив лодыжку, он получил предписание Фрасибула оставаться в постели. Все, кто на мгновение входил в пиршественный зал, были схвачены и немедленно доставлены к Дарию. Больше их никто не видел. Поговаривали, что их запытали до смерти. Дарий загрустил, долго не мог успокоиться, и никто больше не решался говорить об этом.       Траурные дни закончились как-то вдруг, и размеренность жизни вновь лениво растеклась вокруг. Вызвав к себе ученика, Саламин возбужденно сообщил, что осталось слишком мало времени до того, как мальчик должен будет пленить царя царей. Что это значит, юноша понял очень скоро. Уроки танцев изменились в своем содержании, и теперь Саламин учил Багоя танцам возбуждения. Так он, по крайней мере, говорил. Касания учителя становились более настойчивыми, и он всякий раз довольно урчал, видя, как приподнимаются золотистые волоски на руках ученика. Он не брезговал притиснуть Багоя, бесстыдно запуская пальцы между ягодиц, и довольно улыбался, чувствуя, как напрягается худенькое тело. — Ай, да Фрасибул! Эх, и золотых дел мастер! — сыто приговаривал Саламин, а дальше шептал на ухо Багою. — Если будешь умницей, достигнешь многого. — Учитель, — как-то нерешительно начал мальчик, —, а Багоас многого достиг? — Багоас?! Ха-ха! Он достиг больше, чем мог. Он не был столь чувствителен, как ты, но кроме меня никто так никогда об этом и не узнал. Он был величайшим мастером вожделения, но, насколько я знал, ни разу не испытал даже мириадной доли того, что дано тебе. Ты должен целовать Фратибулу руки до конца своих дней. Это была тончайшая работа. То, чего был лишен царский евнух, ты сможешь испытать. Наслаждение! У тебя совсем немного времени до тех пор, как великий царь окончательно не оправится от горя и не возжелает услад. Да, и мне от почестей отказываться нет смысла.       Тут он сделал определенный жест пальцами, обозначающий только одно — приличные деньги.       Пальцы Саламина легко легли на шею Багоя, едва ощутимым касанием приподняли подбородок и после теплыми каплями сбежали к локтю. Юноша учился слушать учителя, без слов угадывая, что должен сделать. Гибким взмахом обвив руками шею Саламина, Багой опрокинул голову ему на плечо, прижавшись спиной к груди. — Хорошо, — прошептал учитель. — Очень хорошо. Не напрягайся. Я должен увидеть, как ты хочешь этого. А ведь ты хочешь. Так ведь? — Да, — прошептал Багой. — Не вижу! Не верю! Твое тело выдает ложь!       Саламин грубо оттолкнул юношу. Багой приподнялся, взглянув через плечо. — Смотри сюда, — раздраженно прошипел учитель. — Я — твой царь. Ты — лишь мальчик для услад, и единственное твое желание — быть любимым повелителем. Давай все сначала, кукла деревянная. Слушай мое тело.       Пальцы Саламина вновь коснулись подбородка Багоя, сбежали на грудь. — Я должен чувствовать, — тепло шепнули губы в ложбинку между лопатками. — Следуй моему желанию. Я почти верю тебе.       Багой ягодицами осязал твердое желание учителя. — Хоть ты не девственник, царь не знает этого. Дарий будет преодолевать тебя. Помоги ему понять, что с тобой это впервые. Возбуждай меня еще. Опускайся. Помни, я — царь царей. Покажи, как ты хочешь этого…       Когда пальцы Саламина вцепились в волосы с такой силой, что из глаз мальчика хлынули слезы, он извернулся и отпрянул в сторону. Дрожь сотрясла тело, и Багоя вырвало. Учитель рассвирепел, накинулся на нерадивого ученика, разбив в кровь невинные губы… — Не вздумай сделать так еще раз! Семя царя священно!

* * *       Багой вздрогнул и открыл глаза. Воспоминания показались сном. Или сон превратился в воспоминания. Александр! Перс вскочил. Как мог он позволить себе уснуть?! Багой засуетился, открыл шкатулку. Украшение с хищно-зелеными изумрудами царственно покоилось на атласном ложе. Да, именно его Багой наденет сегодня. Именно оно было на шее евнуха, когда он впервые увидел Александра. Воспоминания опрокинулись теплой волной.       Дарий, царь царей, лежит в грязной телеге. Только что самые приближенные, те, кому он так доверял, ранили его в грудь, бросив под ноги настигающему Александру. Жизнь покидает тело, расплываясь алыми пятнами на дорогой одежде. Рваная ткань палатки суетится на ветру, хлопает, бросается цепным псом, словно хочет отогнать чужеземцев. Грубые руки рвут Багоя прочь… потом пустота… и Александр…       Перс вспомнил, как не смел поднять глаза, чтобы увидеть того, кто разрушил его мир. Великолепный гнедой конь нетерпеливо топчется на месте. Оголенные ноги в запыленных высоких сапогах сжимают леопардовую накидку. Человек в серой несвежей одежде и потускневших доспехах, в шлеме, львиной пастью охватывающем голову… Искандер… — Выясните у него, что это ползает за его спиной? — приказал Александр.       Назарбан, приближенный персидского владыки, полировал коленями землю, сдаваясь на милость победителя. Неуклюже извернувшись, бывший сатрап схватил Багоя за ворот и притянул к себе. Юноша не узнавал его голоса. Обычно высокий с надменными нотами, сейчас он звучал низко, почти мягко. — Это Багой, любимый евнух царя Персии Дария. — Кого?! — резко одернул говорившего высокий человек, что находился рядом с Александром, сидя на коне и закинув голень на холку животного. — Бывшего царя, — поспешил выпалить Назарбан. — Он что, хочет предложить его мне? — рассмеялся Александр. — Как выкуп или как наследство? — Бери, Александр. Разберешься после.       Багой украдкой смотрел то на завоевателя, то на его собеседника. Искандер не выглядел царственно. Невысокий, немытый, с помятым уставшим лицом, спутанными волосами… Но, даже не все это, а полное отсутствие какой-либо растительности на лице вызвало у юноши смятение. Александр уже не был мальчишкой, не мог быть и евнухом, тогда почему? Багой ответил себе быстро: «Он варвар. И тот, второй, тоже варвар». Перса передернуло. Смысл дальнейшего существования показался диким. Мир разом сжался до животного страха. Багой подумал про невольничий рынок, торговца Бейру, его тяжелое дыхание и запах пропотевшей жирной кожи. Юноша понял, жизнь сделала виток и вернулась к истоку.       Багой сидел в шатре, обхватив колени руками. Холод вечера пронизывал насквозь. Чужой шатер, пропитанный незнакомыми запахами, чужеродная речь за его стенами, неудержимый хохот заставляли дрожать худощавое тело юноши. Полог палатки с шорохом откинулся, и незнакомый человек, заглянув вовнутрь, объявил, что царь Александр желает видеть Багоя. Перс встал и направился к выходу. — Э, дружок, — остановил его незнакомец, - ты, что в таких лохмотьях явишься царю? Александр отдыхает и желает посмотреть, так ли хорошо ты танцуешь, как о том говорят. — Но я, — промямлил юноша, — не знал… — Сейчас принесут твои платья. Собирайся. Я вернусь за тобой. И поскорее.       Багой открыл сундук, выбрал молочно-желтые одежды с переливающимися зелеными змейками. Это был последний подарок Дария, тонкая нить воспоминаний и о нем самом, и о роскошном дворце Вавилона. Ожерелье с изумрудами грустно легло на неразвитую грудь. Перс едва успел собрать запыленные волосы в крутой жгут, как явился посыльный.       Багой шел босиком. Изнеженные стопы ощущали тупую боль при каждом шаге. Браслеты дружно позвякивали, словно старались скрыть мучения. Туфли исчезли еще несколько дней назад в суматохе бегства, пленения и унижения, но перс уже и не думал об этом. Лагерь, разбухший бесконечными рядами походных палаток, тонул в темноте, солдатской вони и гоготе. Повсюду сновали мощные мужчины, источающие запах несвежих тел, перепревшего вина и пропитанных кровью и потом доспехов.       Александр остановился в доме местного управляющего. Небольшой зал был до отказа набит народом. Царь праздновал победу. Душно коптили многочисленные светильники. Слуги сновали с подносами и амфорами. Звуки мелодии тонули в грохоте праздника. Багой боязливо огляделся. Казалось, никому не было дела до завернутого в темную накидку юноши. Провожатый дал ему знак оставаться на месте и исчез. Вдруг все стихло, люди расступились, и Багой оказался в истоке образовавшегося коридора. Человек, что сопровождал юношу, что-то говорил, наклонившись к царю. Багой не сразу узнал Александра. Юноша почти задохнулся от страха, когда его выволокли на середину зала и сорвали накидку. Он озирался по сторонам словно котенок, попавший в логово диких псов. Постояв несколько мгновений, Багой бросился на пол, раболепно склонившись перед новым владыкой. — Поднимите его, — засмеялся Александр, —, а то, чего доброго, он себе лоб отобьет.       Растерявшись и не решаясь подняться, юноша бросил на царя мимолетный взгляд. Александр полулежал на ложе, облокотившись локтем о коленку своего собеседника. Багой узнал в нем того, что при их первой встрече сопровождал царя. Ни во внешности, ни в поведении Александра не чувствовалось властности, словно он был простым воином, таким же, как и все, кого Багой видел вокруг. Светлые волосы спускались на плечи нерасчесанными прядями, никаких знаков отличия при царе не было, одежда состояла лишь из тонкого льняного хитона. Да, и поведение Александра вызвало в душе перса смятение. Тот, что возлежал подле царя, вел себя вызывающе, то наваливаясь на повелителя, то выхватывая у него из рук кусочки пищи, то закатываясь неудержимым смехом. Похоже, ни самого царя, ни окружающих это нисколько не беспокоило. — Так, значит, это и есть дорогой мальчик Дария? — не то спросил, не то просто сказал Александр.       Имя убитого повелителя оцарапало душу холодной безысходностью. Багой немного понимал греческую речь и мог разобрать общий смысл слов. — Теперь ты владеешь всем, что принадлежало ему: и государством, и казной, у тебя его гарем и семья. Похоже, это последнее, чего тебе не доставало.       Александр пристально рассматривал наследство. Багой ежился под его взглядом, словно вновь стоял голым на невольничьем рынке. — Александр! — позвал царя собеседник, но Александр не ответил. — Александр!       Сотрапезник пнул царя плечом. — А? Ты что-то сказал, Гефестион? — Сглотни, а то слюни почти текут у тебя изо рта. Интересно, а он так же хорош в постели, как и собой? — Хочешь проверить? — Только после тебя, — в тоне Гефестиона проскользнули звонкие нотки. — Ну, что ж. Посмотрим, так ли хорошо он танцует, как я о том наслышан. Спросите, какая музыка ему необходима для танца. — Любая, мой повелитель, — перс почтительно поклонился. — О-о-о! Да, он еще и по-гречески говорит. — Похоже, ему нет цены! — с сарказмом воскликнул Гефестион. – Ну, что ж! Станцуй нам! Милый!       Багой нерешительно начал танец. Он старался изо всех сил, но почти впал в отчаяние, понимая, что у него ничего не получается. Песчинки и камешки на неметеном холодном полу причиняли боль. Закончив танец, Багой едва смог заставить себя взглянуть на царя. Александр слез с ложа и подошел к рабу. — Что ж. Здесь тот случай, когда слава не поспевает за талантом.       Багой покраснел. Царь оказался невысоким, ниже его самого ростом и ладно сложенным человеком. Он смотрел так просто, что невозможно было подумать, что он только что завоевал половину света. — Филипп, отведи мальчишку в мои покои! — куда-то крикнул Александр. — Накорми и прикажи Агелаю подобрать ему обувь! Он сбил себе ноги! — Только промой его получше! — вдогонку крикнул Гефестион. — Нам и своей грязи хватает!

* * *       Александр всегда заботился о войске. Он думал обо всех, о каждом. Думал он и о себе, но только потом, после, в самую последнюю очередь. Он бросался в битвы первым, и уходил с поля сражения последним.       Багой вздохнул и подумал, что ни роскошь дворцов, ни утонченная жизнь персидского двора, наполненная мелодичными звуками и изысканными ароматами, не стоят тех лет, что он прожил подле царя. Лишения походной жизни, холод, голод и тяжкие испытания показались одним днем. Потос Александра, обрамленный в неудержимое мужество и нечеловеческую выносливость, передавался всем, от фалангарха до последнего пьяницы, волочащегося за войском, превращаясь в гибрис.       У Александра было все: власть, огромная империя, богатство, слава, любовь, дружба, и все это он создал и завоевал сам. Казалось, так будет всегда. Но один день изменил все. Ничто до того не могло сломить царя, но тот день сломил. Смерть Гефестиона. Александр словно потерял опору в жизни, словно умер и родился другим. Царь много и беспробудно пил, сделался подозрительным и до крайности раздражительным. Тонкий и дальновидный расчет улетучился, и решения, которые он принимал, все больше казались необдуманными и дикими.       И, хотя, его уже не стало, Гефестион так и остался для Багоя самым непонятным человеком. Даже теперь, после стольких месяцев, прошедших со дня его смерти, перс не мог сказать однозначно, как относился к сыну Аминты. Боялся? Да. До одури, до холода внутри. Преклонялся? Да. До бешенства бушующего сердца. Завидовал? Да. Почти до воя от бессилия. Возлюбленный друг царя! Возлюбленный друг… Возлюбленный… Гефестион был обласкан сполна. Непредсказуемый, разнузданный, он всякий раз грубо срывал любовь Александра, делая с ней все, что желал. Капризный, раздражительный, он требовал еще и еще, не задумываясь, откуда у него это право.       Гефестион был всегда. Даже, когда умер, он все равно оставался и был… был… был. Александр завоевывал мир, Гефестион думал, что с ним потом делать. Александр выстраивал мосты планов, Гефестион подводил под них опору. Александр стремился за взлетом фантазий, Гефестион выталкивал его, чтобы полет получался стремительным. Ничто и никто не мог разорвать эту связь: ни женщины, ни войны, ни раны. Эти двое слиплись когда-то и так и существовали вдвоем в этом своем единстве. Как-то Александр спросил друга: -Что ты любишь во мне больше всего? — Тебя. — А кроме меня? — Александра. — А после? — Воина. — Это все? — Царя.       Отношения Александра и Гефестиона Багой так и не смог понять, вернее, принять, хотя и привык к ним давно. Всякий раз в персе поднималось негодование, когда Гефестион позволял себе лишнего, хотя… Александр сам допускал это. Сын Аминты был человеком сложного капризного характера, а уж если гневался, то вообще терял над собой контроль. Попадая под горячую руку царского фаворита, Багой почти прощался с жизнью, ибо хилиарх мог выместить на нем весь свой гнев. Пожалуй, Александр сам был готов позволять ему все, а после терпел бесконечные недовольства, спокойно переносил, когда Гефестион громил все вокруг и даже повышал на царя голос. Но после, когда сын Аминты, наконец, остывал, Александр досыта напивался из чаши нежности, любви и дружбы. Однажды, назвав «тоже Александром», царь уравнял его себе. Никто не удивился, когда после смерти Гефестиона оракул Сантарии повелел почитать того, как бога.       Если что-нибудь случалось с Гефестионом, Александр терял рассудок. Головы летели с плеч, словно щепки из-под топора. Царь не терпел никаких объяснений. Любое «не доглядели», «не доохраняли», «не оберегли» становилось смертным приговором. Последнее время, то ли опасаясь чего-то, то ли предчувствуя, Александр старался найти Гефестиону уйму дел, лишь бы не брать того в затянувшиеся военные стычки особенно в Индии. Несомненно, Гефестион являлся великолепным организатором. Ему по плечу было разрешение подчас невозможных технических задач. К тому же, царь доверял другу всецело. Александр относился к Гефестиону, как к равному, иногда в ссорах все же напоминая, что он — царь. Гефестиону же, похоже, было плевать, на все титулы Александра, и тому ничего не оставалось, как соглашаться.       Бывали времена, когда, перепив без меры, сын Аминты вторгался в царские покои, чиня по дороге хаос, а после валился на ложе, в чем был, не удосужившись хотя бы скинуть обувь. В такие минуты, Александр обычно отсылал прислугу и возился с ним сам, позабыл о своих мировых титулах. Автократор Греции, царь Македонии, фараон Египта, Царь Четырех Сторон света, божественный сын Амона-Ра, живое воплощение бога Сканды — все это умещалось в одном человеке, которого Гефестион мог так запросто хлопать по плечу. (1) Дайсий — месяц по греческому календарю, начинающийся с новолуния в мае и заканчивающийся новолунием июня.