Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 2.

      Багой сел в паланкин и задернул шторку. Ему не хотелось никого и ничего видеть. Он откинулся на подушки, и мысли о Гефестионе вновь овладели им. Он не заметил, как отдался воспоминаниям, уже подернутым легкой пеленой забвения.       Уставшее, размокшее, молчаливое войско стекло с горных отрогов на равнину. Царь отдал приказ разбить лагерь и отдыхать. Индийская ночь быстро оседала на землю, взбитым чернильным пятном окутывая стоянку.       Гефестион в нетерпении вскочил на коня и направился навстречу подходящей армии. Вот уже восемь дней, как подразделения, вверенные ему в командование, ожидали здесь прибытия основной части войска под началом Александра. — Боги! — воскликнул Гефестион, обнимая друга. — Я уже решил, ты передумал покорять Индию! — Разве ты вспомнишь хотя бы один подобный случай? Если «да», я преклоню перед тобой колени. — Ладно, забудем. Я не позволю моему царю так низко пасть. — Не увиливай. Лучше, скажи, что проиграл. — Не хотел в этом признаваться, но, видно, придется. — То-то. Ладно, приютишь на время своего царя, пока мой постельничий где-то сзади трусит вместе с шатерной колымагой? — Да, пусть он трусит себе в удовольствие, сколько хочет. Я и сам хотел тебе предложить палатку. Она уже просохла, и в ней тепло. — Дай подумать, — широко улыбнулся Александр. — Продаться тебе за теплый угол и объедки от курицы? — Помилуй, дружище! — вскричал Гефестион. — С каких пор курица без гузки уже называется объедками?! Это уж слишком! Не хочешь, сиди под дождем и жди, когда там притащится твой скарб! — Ладно тебе! Раскудахтался! Я так голоден, что согласился бы, останься от курицы одна только гузка! Фу, гадость какая! — Когда полезешь ко мне в постель, не забудь снять сапоги, — Гефестион улыбнулся во весь рот, и Александр опять отметил, красоту его зубов. — К чему это ты мне говоришь такое? — У твоей царской особы такой вид, что она, того и гляди, сейчас свалится с лошади от усталости.       Александр приказал не ставить свою палатку, так как небольшая горная равнина и так едва вместила войсковой лагерь. Багой, вконец измученный постоянной тряской на каменистой дороге, не заметил, как задремал на раскладной кушетке в отсеке для ванной. Пока царь трапезничал, постельничий грел ложе Гефестиона распаренными медными дисками, чтобы Александр мог сразу предаться отдыху в теплой постели. Теперь царь спал, и перс тоже смог позволить себе легкий сон. — Александр! Александр! — услышал Багой взволнованный голос Пердикки. — Что?! Что стряслось?! — Поторопись! Прошу тебя! Как бы не было поздно! — Что еще?! — Сам толком не знаю, но Гефестион ни на шутку схлестнулся с Кратером! Он, вроде бы, задел какого-то вояку и оскорбил, а Кратер не стерпел!       Царь, как был босой, в одном хитоне, схватил меч и выскочил из палатки. Издали доносился шум. Уже находясь рядом с собравшейся толпой, Александр услышал раздраженный голос гиппарха: — Если ты позволяешь себе не уважать воинов Александра, значит, ты позволяешь неуважение по отношению к царю! Именно пехота взвалила себе на плечи всю тяжесть наших побед! — Ты еще скажи, что Александр вообще не причастен к этим победам! Я уже слышал это в Маракандах! — Александр — великий полководец, но без войска даже он ничего бы не достиг! — Скажи ему это в лицо! — В том нет секрета! Думаю, он и сам отлично это знает! Если будет необходимость, я скажу, ты не сомневайся! А вот тебе не мешало бы подумать, ведь ты почти захлебнулся в своем мнимом величии! Ты порой забываешь, что ты не Александр, а всего лишь «тоже Александр», а ведешь себя так, словно царь уже уступил тебе трон! — Не тебе указывать мне, как себя вести! — Это почему?! Я так не достоин тебя?! — Кроме царя мне никто не указ! — Это, наверное, потому, что твои заслуги стоят дороже усилий всех остальных! Моих! Этого воина, что, кстати, в отличие от тебя протопал досюда пешком, а не мял задницей лошадиный хребет! Того, что уже давным-давно заслужил покой, но все еще торчит здесь! С каких это пор мнение простых вояк стало недостойным, чтобы его услышали?! Как мне помнится, общевойсковым собранием мы выбирали в цари Александра, но никак не тебя! Ты кто такой?! Я не могу понять, откуда ты взялся?!       В этот момент Гефестион выхватил меч и бросился на Кратера, но Птолемей, до того молча наблюдавший за перепалкой македонцев, преградил ему путь. — Остынь, Гефестион! — резко выкрикнул сын Лага. — Я не позволю вам устроить здесь резню! — Отойди, Лагид! — не унимался Гефестион. — Ты не сможешь остановить меня! — Смогу! — Птолемей схватил Гефестиона за локоть, но тот рванулся, отмахиваясь, и в порыве гнева рассек другу предплечье. Кратер тоже выхватил меч, но чьи-то руки в тот же момент обхватили его сзади. Он взревел, стараясь освободиться от пут, но тут же услышал гневный голос Александра: — Остановитесь именем царя! Кто из вас теперь мне объяснит, что здесь происходит?! — А-а-а! — оскалился Кратер, с силой швырнув о землю меч. — Разговаривают, — с иронией заметил Птолемей, зажимая окровавленную руку. — Разговаривают?! — вскипел Александр. — Ну, да, — кивнул Лагид, стараясь скрыть улыбку при виде босого царя в хитоне без подвязи, — с аргументами. — Что ж вы встали?! — продолжал Александр. — Хочу посмотреть, но, клянусь Аресом, я убью того из вас, кто останется в живых! — Я с этой падалью, — брызжа слюной, прохрипел Гефестион, — уже наговорился по самое горло! — Ты — словно куча навоза, в которую вляпаешься, а потом от вони не отмыться! — Ах, ты! — заревел Гефестион, бросаясь на обидчика, но Птолемей вновь пригородил ему путь. — Отойди, Птолемей или, клянусь богами, я убью и тебя!       Пердикка, все время стоявший рядом с царем, не выдержал и бросился в свару. — Ну, уж нет! С нас достаточно случайностей! Александр! Ты не можешь это допустить! — Причем здесь Александр?! — не унимался Гефестион. — Или без него уже чихнуть нельзя?! — Скажи лучше, пернуть, — язвительно заметил Кратер.       Гефестион рванулся, но Птолемей с Пердиккой схватили его в жесткие тиски. — Мне плевать, что там думает Александр, ибо я все равно убью эту тварь! Мне никто не указ! Даже царь! — Гефестион, — процедил Кратер, — предлагаю перенести нашу беседу на более удачное время. Сегодня ты уже насмешил половину войска. — Гефестион! — все вновь услышали гневный голос Александра. — По праву царя повелеваю тебе немедленно удалиться в свою палатку и готовиться к объяснению! — А если я не подчинюсь?! — Ты знаешь закон! Войсковое собрание… — Плевать мне и на тебя и на твое войсковое собрание, царь! Я — Гефестион! Для меня этого достаточно!       Сын Аминты швырнул меч и быстро пошел прочь. — Остановись! — ревел ему вслед Александр. — Пош-ш-шел ты! — в сердцах прошипел Гефестион. — Ты слишком много себе позволяешь! — увидев, что тот не обернулся, Александр закипел. — Без меня ты ничто!       Словно стрела поразила македонца, он остановился, несколько мгновений не двигался, а после зашагал еще увереннее. Александр обернулся к Кратеру. — Не смотри на меня Зевсом, Александр, — спокойно сказал тот. — Пока я жив, я не позволю никому оскорблять своих воинов. Будь это даже ты. Я привык уважать любого из них, и никто этого не изменит. Я должен был бы убить его за оскорбление царя, но с ним ты разбирайся сам!       Залегла глубокая ночь, но Гефестион так и не появился в своей палатке. Александр нервно мерил шагами расстояние от стены до стены. Он исходил его вдоль и поперек уже не один десяток раз. Багой ежился в углу, словно старался раствориться во мгле. Он боялся даже дышать, ибо знал, что значит царский гнев. Глубоко за полночь палатка содрогнулась, словно что-то тяжелое задело растяжки. Грохот послышался от самого входа, и Александр бросился навстречу. Гефестион мрачнее тучи заполнил собою вход. Запах дешевого пойла кислым туманом оседал вокруг. — А, царь! — загоготал он. — Ты ждешь объяснений?! Изволь! — Ты не в себе! — жестко перебил Александр. — Я поговорю с тобой завтра! — Ой, ли?! Разве завалит меня пара глотков козлиной мочи?! Я и не надеялся, что ты снизойдешь до такого ничтожества, как я!       Подойдя вплотную к царю, Гефестион наклонился к самому его лицу. — Мне как, записаться к тебе на аудиенцию, или примешь меня так? — Что за бред ты несешь? — Бред?! Ты во всеуслышание заявил, что «без тебя я ничто»! Не никто, а ничто! Александр, я ведь не ослышался?! Но, ты неправ, царь! Это с тобой я ничто! Тоже Александр! Я — безлик! А знаешь, почему?! Потому, что ты выбрал для меня это!       Путаясь в ремнях, Гефестион рванул с себя доспехи, швырнув их об пол у ног Александра. — Вот мои доспехи, царь! Разве не изломаны они в битвах?! Вот мои руки! Разве нежна на них кожа?!       Гефестион дернул хитон, фибулы разлетелись по полу. — Посмотри на мою грудь, Александр, или повернуться к тебе спиной, чтобы ты не видел этих шрамов?!       Гефестион обмяк, сделал несколько шагов и опустился в кресло. — Ты прав, — сказал он совершенно спокойно, — я ничто. Я бросил все к твоим ногам, видя, как высится твоя слава. Я не просил ничего. Я просто был рядом. Теперь вижу, как слепну, пытаясь разглядеть тебя в лучах этой славы… — Ты позволил себе слишком… — Слишком, говоришь?!       Гефестион вскочил. — Или не ты назвал меня «тоже Александром»! Я глупец!       Он закинул голову, сжав зубы. — Теперь я понял! Твоя тень. Посмотри на меня! А ведь это тоже ты, только серый и безликий! Это «тоже Александр». Вечерами эта тень вытягивается, искажаясь в жалкое тощее подобие, чтобы ночью исчезнуть вовсе, и ты остаешься один. Днем, попирая ногами, ты даже не видишь ее, пока она не исчезает в ореоле твоего сияния. — Кратер…       Гефестион резко перебил: — Оставь, Александр! Не бойся! Не трону я твоего Кратера!       Гефестион прошелся и, увидев в углу Багоя, оскалился. — О! Еще один Александр! Ты-то мне и нужен! Сбегай, дружок, принеси вина. Только погорячее, и давай скорее!       Багой забитой собакой взглянул на повелителя, но Александр не шелохнулся. Перс готов был просочиться сквозь кожаную стенку, но попятился, не решаясь приподняться. У самого выхода Багой услышал, как тяжело сказал Гефестион: — Я устал, Александр, но еще раз послужу тебе. Вот мой меч. Я знаю, это трудно, но я помогу. Останови мое разорванное сердце и скрой мой позор, ибо, видят боги, я не заслужил его. Утром скажешь, что не успел остановить меня, потом поплачешь, и все успокоится. — Ты безумен и пьян! — Нет. Напротив. Разве дешевая настойка из конского навоза пьянит так, как мечта? Ты спаивал меня с детства, чтобы отрезвить так жестоко в одно мгновение!       Гефестион тяжело поднялся. — Хочешь, я тебе кое-что скажу, Александр? — произнес он чужим уставшим голосом. — Пошел ты! Я не Филота, не Парменион и далеко не Клит, поэтому не стану взывать к твоему разуму. При дальше к своим мечтаниям один, а я найду, куда себя приложить! Мой царь!       Гефестион поклонился, усмехнувшись, а после быстро направился к выходу. Все, на что он натыкался, с грохотом полетело на пол: стол, кресло, подставка с царскими доспехами, чан с водой для умывания. Македонец тараном пробивал себе дорогу, пока не скрылся за пологом, и Александру ничего не оставалось, как просто смотреть ему вслед. Налетев на выходе на Багоя, Гефестион выругался, брезгливо отшвырнул того, как кусок намокшей в отхожем месте тряпки, и пошел прочь. Весь вечер и ночь перс просидел в углу, не спуская с царя взгляда. Александр так и не прилег, ничего не ел и даже отказался от вина. То и дело в шатер прибывали соглядатаи, сообщая о передвижениях сына Аминты. Тот пил полночи с солдатней, путался с дешевыми женщинами, а когда уже не мог ни того, ни другого, свалился, запутавшись в растяжках возле палатки Неарха. Александр приказал нести его обратно, но Гефестион сопротивлялся так, что наварх уговорил царя оставить его в своем шатре. Думы одолевали Александра, он мрачнел на глазах, и Багой уже видел по его лицу, что решения нет. Но вдруг подобно лучу пробившемуся сквозь грозовую тучу проскользнула зыбкая надежда. Перс подумал о Птолемее. Не зря среди военачальников он стяжал прозвище многоумного Одиссея.       Багой выскользнул из шатра и крадучись тенью пошел к сыну Лага. — Я знал, — начал Птолемей, как только увидел перса, — что это дерьмо придется разгребать мне.       Багой поклонился, и только после смог закрыть рот. Выражение изумления так и не сошло с его лица. — Я удивлюсь, если тебя послал Александр. Прошло еще не там много времени, чтобы он отчаялся найти разумное решение.       Багой отрицательно закивал головой, так не в силах выдавить ни слова. — Что ж, — Птолемей погладил холеную бороду. — Скажи-ка мне, дружок, Александр еще не стер подошв? Думаю, парасангов, эдак, пять-шесть он уже протопал? А ты хитер. Похвально. — Птолемей, — извернулся Багой. — Последние события… — Дерьмо, а не события! — перебил македонец. — Ничего удивительного, что Гефестион вляпался по самые уши! Я тоже не сильно рад его несдержанности.       Птолемей погладил раненую руку. — Однако, — продолжил сын Лага, явно наслаждаясь свалившейся на него миссией, — выбора нет. Александр просто не оставил его. Пойди к царю. Все, кроме смерти можно выправить. Думаю, к утру все сладится.       Багой вернулся в шатер, застав царя задремавшим за столом. Ладонь, словно подпорка колонны поддерживала тяжелую голову, которая то и дело соскальзывала, рискуя упасть и удариться о доски. Александр казался пьяным, упорно борющимся с тяготением. Багой проскользнул мимо невесомой тенью, схватил с кровати плащ и осторожно накрыл плечи повелителя. — Птолемей, — в голосе царя слышались нотки неуверенности. — Ты — великий миротворец… — Александр, — не дослушал Лагид, протягивая царю кубок. — Я тоже рад, что все разрешилось. — Ты даже не спросишь, зачем я пришел? — А какая разница? Хотя, впрочем, справиться о моем здоровье, наверное. — Верно. — Надеюсь, — Птолемей присел на край стола, — наш неистовый друг не сильно помялся за ночь? Неарх рвет и мечет. Гефестион совершенно не дал ему спать, и теперь он объедается у Кратера, компенсируя недосып. — А что Кратер? — Кратер? А что ему сделается? Спокоен и велик. Стиснул меня лапищами, а потом извинялся, что про царапину забыл. — Покажи, что с рукой. — Лень. Поверь, Александр, с бо′льшим удовольствием, я бы сыграл с тобой партию в кости. — Будь по-твоему.       Александр поставил кубок и дружески похлопал Птолемея по плечу. — И все ж, спасибо.

* * *       Багой очнулся, когда понял, что паланкин опустили на землю. Он одернул шторку, тяжело свесив ноги. Ему показалось, что за эти дни он превратился в глубокого старика. Дворец был словно пропитан вязкой массой, преодолеть которую стоило немалых усилий. Было тяжело дышать. Казалось, те, кто находились вокруг, поглотили весь воздух. Где-то вдалеке рыдала Роксана и, словно в псарне, ей подвывали рабыни. Суеты не было. Повсюду висела удушливая тишина. Шепот, похожий на шелестение увядшей травы, таял, уносимый легким колыханием. Багой остановился около зала, собираясь с силами, чтобы войти. Он взглянул на мальчика стража у двери. Тот до крови кусал губы, стараясь сдержать слезы, но они непослушно и молча катились по щекам. Багой вопросительно качнул головой, и страж понял беззвучный вопрос. «Кончается», — прошептал он, но тут же вновь прикусил губу, словно испугался собственных слов.       Перс вошел в зал, наполненный неподвижными живыми статуями. Встревоженная муха метнулась прочь, с грохотом ударилась о стену и, недовольно и пронзительно жужжа, перелетела на другое место. Сквозь распахнутые ставни валил отяжелевший сумерками воздух, принося с собой запахи города. Сероватая белизна уже подернула лицо Александра, сгоняя со щек яркий нездоровый румянец. Он тяжело сглотнул. Глоток прокатился сквозь прозрачную кожу на шее и застыл в груди…       Вавилон. Капризная жемчужина Азии… Город, избалованный роскошью и развратом… Желаннейшая из гетер, привыкшая подставлять стопы для поцелуев величайшим из мужей… Кокетка, что позволяла обладать собой, раскинув белостенные бедра, лишь достойнейшим из царей… Неверная, изощренная в интригах возлюбленная… Сгорбленная, облаченная в покрывало из горя и сумерек, она молча скорбит в ожидании смерти последнего из избранников… В самом сердце ее, отсчитывая последние мгновения все еще бьется сердце Александра.       Десять…             Девять…       Он еще здесь. Здесь… Еще… Мир, что надломлен и перевернут, еще принадлежит ему. Величайший из воинов и царей! Убийца или созидатель?! Бог или человек?! Мир до сих пор не оправился от его жизни, а сможет ли пережить смерть? Но это потом, а пока Александр еще жив, он еще здесь…       Восемь…             Семь…       Тихое ровное дыхание. Оно едва ощутимо. Испещренные сухими запекшимися трещинами губы, сомкнуты. Бледная печать молчания — итог. Все уже сказано, но голос… Он где-то здесь, звучит в ушах, словно шепот ветра. И не стих еще, и не уловить уже. Царь царей… Он еще здесь, между востоком и западом, между жизнью и смертью, между прошлым и будущим.       «Александр, кто будет править твоей огромной империей? Кому ты оставишь ее?»       Шесть…             Пять…       Тишина оглушает, проникает внутрь, давит. Она почти вызывает боль. «Александр… ксандр… андр…» — как странно звучит его имя. Звук отражается от остекленевшего безмолвия. Имя вне его, вне пространства, вне времени…       «Достойнейшему…». Выбор сделан, но каков он? Каждый — достойнейший. Мужчины с суровыми лицами и тяжелым взглядом. Столько смертей они видели, но сейчас не готовы увидеть еще одну. Эту.       Четыре…             Три…       Брови так знакомо сходятся у переносицы. Видно, что мысль приносит страдания. Или он видит будущее? Или кто-то невидимый шепчет на ухо? Кто? Гефестион… Филипп… Амон… кто? Или смерть зачитывает приговор?       Два…       Он еще здесь… еще жив…       Один…       Веки чуть заметно дрогнули, складка на лбу обмелела, распуская уставшие брови. Сердце Александра остановилось. Нет, оно не взорвалось, не разлетелось мириадами осколков, оно просто остановилось. Тихо, словно побоялось обеспокоить, словно испугалось прервать его мысль, словно… Никто не заметил этого последнего толчка, слабого, нерешительного. Никто еще не знает, что мир есть, а Александра в нем уже нет. Жизнь — стрела, выпущенная упругой тетивой. Вылетела, и никто не нашел, где упала. А упала ли?

* * *       Невыносимая жара липла к телу едким потом, покрывала волосы сырой вязкостью. Удушливый запах прогоревшего масла стекал со светильников, оседая повсюду. Прошло уже три дня, но никто ни разу не зашел в этот зал. Багой сидел у изголовья царского ложа, неподвижный и похудевший до восковой прозрачности. Лицо окаменело мраморной скорбью, глаза темными бездонными тоннелями смотрели в одну точку. Тело Александра оставалось нетленным, и Багой все еще не мог поверить, что смерть все-таки выиграла у него единственную последнюю битву. Лицо усопшего оставалось спокойным, морщинки страданий разгладились, и полуулыбка придавала облику умиротворение.       Багой поднялся, смочил в кратере с водой тряпичный ком и вновь замер, опершись о стол руками. В углу на полу грудой лежали высохшие загрубевшие тряпки. Никто не побеспокоился дать распоряжение убрать их. Всем было некогда, ибо те, кто считал себя приближенными, были заняты более серьезными делами, чем смерть царя. Они делили его власть. Где-то в глубине Багой был даже рад, что никто не снует здесь, и Александр, наконец, всецело принадлежит ему. Перс подумал о Дарии. А любил ли он его? Ответ показался странным. Нет, не любил. Преклонялся, отдавался, благоговел, уважал – все, что угодно, но не любил. А Александр? Мысль раскололась, еще даже не зародившись, ибо ответ мощной волной смел вопрос. Его нельзя не любить. Багой вспомнил первую ночь с Александром, когда, дрожащий от страха и неизвестности, остался с ним наедине. Войско покинуло Гекатомбил и теперь стояло лагерем к востоку в двух днях пути. В тот вечер почему-то не явились многочисленные слуги, чтобы переодеть царя в ночное платье, не появились и вереницы наложниц. Впрочем, они не появятся никогда, но Багой тогда не знал об этом. Царь был один. Обстановка шатра, полностью лишенной роскоши, даже казалась убогой. Перс сиротливо осмотрелся. В голове заарканенной птицей забилась мысль: Александр — царь варваров и варвар сам. Юноша уже решил, что при случае убьет себя, чтобы вновь не терпеть унижение и боль. Не поднимаясь с кресла Александр пристально рассматривал съежившееся живое наследство. Багою казалось, что его взгляд проникает внутрь и копошится там, заглядывая в каждый уголок души. — Как твои ноги? — вдруг спросил Александр. Юноша отшатнулся, не зная, как правильно ответить. — Благодарю тебя, повелитель, — промямлил он почти шепотом и поклонился. — Надеюсь, ты сыт и ни в чем не нуждаешься? Если это не так, скажи. — Пусть мой повелитель не беспокоится. Я счастлив… — Счастлив? — перебил Александр. — Сомневаюсь. Ты дрожишь, словно лист на ветру.       Александр встал. Багой был готов пасть к его ногам, но царь остановил его. — Не припомню, чтобы я вызывал тебя подметать пол. Думаю, ты здесь для другого.       Багой испугался своей непочтительности и бросился расшнуровать хозяину сапоги. Он едва смог скрыть удивление, обнаружив, что ноги великого завоевателя обуты в пыльные разношенные сапоги. Александр тут же заметил смущение. — Сапоги не новые. Это верно. Воину должно быть удобно на маршах, и царю приходится с этим мириться.       В палатке было достаточно холодно. Кожа стен отдавала сыростью, но, казалось, Александра это ничуть не беспокоило. Он разделся сам, оставаясь нагим в неуютном полумраке. Босые ноги ступали по холодному полу так, словно он был устлан дорогими коврами. Багой еще раз огляделся. Ничего лишнего. Небольшая спальня едва вмещала узкую походную кушетку, стол, кресло, сундуки с бумагами. Зачем он завоевал Азию, раз продолжает оставаться царем убогих воинов? Что говорить о них, раз быт царя пропитан суровыми лишениями? Для чего они, влекомые им, покинули богатые города, вновь оказавшись в нетопленных палатках? Неужели слава завоеваний — это что-то другое, отличное от роскоши и почета? Неужели стоило так долго воевать, чтобы стоять теперь нагим в полутемной изношенной палатке.       Александр не спеша пил подогретое вино, молча наблюдая за рабом. Он улыбался, словно видел насквозь все мысли Багоя. — Не богато? — спросил царь, и юноша вздрогнул, вырываясь из тягостных раздумий. Он мучительно старался найти слова, но не мог издать ни звука. Александр подошел ближе. — Это согреет тебя, — протягивая килик, сказал он так просто, что Багой еще больше растерялся. — Хорошее вино. Выпей пару глотков.       Юноша глотнул вина. Оно было крепким, с терпким вкусом, таким же непонятным, как и тот, кто предлагал его. Багой скользнул взглядом по изощренным зигзагам шрамов. — Хочешь рассмотреть карту моих побед? — спросил Александр, когда Багой нерешительно коснулся пальцами рубцов на его груди.       Юноша вздрогнул, испугавшись, что опять сделал что-то не то. — Они не кусаются, — улыбнулся Александр. — Смотри. Это Херонея. Вот Александрополис, а это Пинар. Гавгамеллы. Наверное, Дарий не был столь залатан, как я? — У него не было шрамов, — признался Багой. — Ни одного? — не поверил Александр. — Только на колене, когда он в детстве упал с коня.       Александр довольно откинулся на подушки и замолчал, позволяя евнуху завладевать своими ощущениями. Это было тело воина, с загрубевшей кожей на внутренних сторонах бедер и ладонях, закаленное солнцем на шее и груди, упругое и не избалованное. Оно откликалось на изощренные ласки, доверчиво раскрываясь им навстречу. Уставшее и сильное, привыкшее к лишениям и труду, выносливое и непритязательное. Прекрасное и гармоничное. Багой ловил его отголоски, как опытный музыкант, настраивая тонкий инструмент, чтобы он зазвучал стройно и красиво, выплескиваясь страстными переливами и тончайшими нотами, чтобы после управлять им, следуя звукам прекрасной мелодии. Багой почувствовал, что никто никогда не играл на нем, затрагивая самые глубинные и тонкие струны, никто не заставлял их дрожать в томном звуке под прикосновениями пальцев умелого музыканта.       После, утомленный, Александр заснул, как младенец. Внезапно и глубоко. Багой приподнялся на локте, чтобы, наконец, рассмотреть, того, кто только именем своим заставлял трепетать народы. Этот дикий варвар, черный бог, двурогий Искандер спал, разметавшись на подушках и… Он улыбался во сне! Невысокий лоб, крупный нос, пухловатые губы не позволяли сравнить его с теми мраморными эталонами, что Багой привык видеть с детства, но дерзкая харизма его, даже спящего, ломала все представления о красоте, воздвигая ему свой, отдельный, высокий постамент. Для раболепного мальчика Александр еще не был богом, но Багой уже почувствовал непреодолимое желание преклонения. Он осторожно, словно лишенный плотского тела, выскользнул из кровати, свернулся бесшерстным щенком в углу и заснул, обняв худые колени. Он не чувствовал ни боли, ни омерзения, которых ждал и готовился принять. Неясный благоуханный чужой запах пропитал его кожу. Разгоряченное тело Александра сочилось приятным ароматом, незнакомым, сильным, совершенно неведомым доселе. Юноша еще ощущал поцелуи царя, не столь умелые, но искренние, благоуханные, приправленные ароматом знойного винограда, источающие изумительное соцветие амброзий.       Надо отметить, что Александр щедро платил за привязанность и любовь. Очень скоро Багой в полной мере испытал это. Хотя по отношению к самому себе царь был более, чем скромен, однако никогда не забывал проверить, чтобы палатка раба отапливалась в холода, и он не нуждался ни в еде, ни в чем-либо другом. При случае Багой получал в подарок дорогую одежду и украшения. Александр даже назначил ему постельничего и прислужника. Багой в свою очередь настроил свою жизнь на безостаточное служение царю. Саламин учил перса игре в любовь, но в отношениях с Александром Багой был честен. Он научился просто любить его.       Как-то получив в подарок крупный желтоватый алмаз, Багой приказал огранить его, вставить в оправу и, продев через кожу на пупке, запаять ушки. После он чуть не умер, два дня провалявшись в бредовом жару. Иногда при близости украшение причиняло боль, но Багой научился даже испытывать от этого удовольствие. Существование евнуха могло быть божественным, если бы ни одно обстоятельство. Гефестион. Сын Аминты, нежно любимый с детства друг царя, был наделен неровным, раздражительным и взрывным характером. Весь букет недостатков венчала непреодолимая капризная ревность. Воин, деливший с Александром и радости, и бедствия, приближенный царем до равенства себе, Гефестион ненавидел Багоя настолько, насколько мог вместить в себя это чувство. Сын Аминты знал себе цену, и она повышалась год от года с легкой руки царя. Он с трудом терпел молодого перса, постоянно болтавшегося подле, и всякий раз не брезговал зацепить его побольнее. Довольно часто Аминторид коротал ночи наедине со своей ревностью, но, похоже, она мало удовлетворяла его. Какое-то время Александр терпел это, но после нередко напоминал Гефестиону, что неподвластен ему. Раз он, Александр — царь, то и вправе решать единолично определенные государственные проблемы. Гефестион бесился, слыша из уст друга подобные фразы, но через какое-то время успокаивался, понимая, что придется принять все, как есть.       Одно из столкновений с Гефестионом Багой не забудет никогда. Александр откинул полог палатки и, опершись локтем о столб, поддерживающий вход, замер. Прищурив глаза и сдвинув брови, он напряженно смотрел на противоположный берег Танаиса. Смеркалось. Расплывавшиеся в белизне дня скифские костры постепенно концентрировались в темноте. Теперь Александр видел их четче. За последние три дня он пересчитал их, наверное, сотни раз. Он постоял так какое-то время и вернулся внутрь палатки. Слабость после последнего ранения заставляла его проводить в постели бо'льшую часть времени. И на этот раз смерть не посмела подступиться к Великому. Она покружила около и отошла, предоставив Александру самому решить, идти ли с ней или остаться. Она не рискнула прервать его жизнь здесь, в такой дали от центра мира. Нет, Великий должен умереть в Великом городе. Кирополь, видимо, недостаточно хорош для Александра. И теперь он с трудом оставался.       Прошло не более месяца с того дня, когда его, скорее мертвого, нежели живого, принесли на руках в лагерь. Когда-то он сказал Гефестиону, что мужество лишь тогда имеет смысл, когда оправдывает цель. Великие битвы остались в прошлом, и теперь Александр вел изнурительную, почти партизанскую войну по усмирению мелких восставших скифских племен. Великие города тоже остались позади, сменившись маленькими никому не известными городишками. И они, и их жители день за днем, месяц за месяцем изматывали и так истощившиеся силы теперь уже македонско-варварской армии. Но Александр упорно вел всех за собой, потому, что впереди была мечта — край ойкумены, предел мира.       Он только что осадил Кирополь, сравнял с землей окрестные города и обрушился на сильное племя мемакенов. История даже не вспомнит, как называлась их столица, но не забудет распластанного на земле Александра. Бесчувственного и с зияющей раной на шее. Упорство обороняющихся вызывало у царя приступы необузданного гнева. Чем упорнее они сопротивлялись, тем упорнее он осаждал их. Отряды Милеагра и Пердикки предпринимали одну за другой безуспешные попытки овладеть городом, как вдруг громом разразился вопль: «Царь убит!» Камень из пращи с такой силой поразил его в шею, что Александр, потеряв сознание, упал с коня. Мгла застлала глаза, и мир вокруг свернулся, превратившись в гулкий комок. Еще не оправившись, но проявляя и здесь безрассудное мужество, царь все-таки захватил город, не оставив после камня на камне.       Вернувшись и дав указания закладывать на этом месте город, Александр слег в постель. Полежав так недолго, он вдруг вскочил и бросился с легким отрядом через Танаис усмирять скифов. Плоты были построены в кратчайшие сроки, и завоеватель возглавил переправу. Защищаемые черепахой щитов македонцы своим упорством вызывали смятение в рядах врага. Словно стрела царь первым врезался в построения варваров, смял и разметал их по степям. И хотя голоса его не было слышно, один вид Великого вселял в соратников уверенность в успехе. Иного и быть не могло, Александр просто не умел проигрывать. Смерть и в этот раз посмотрела на него исподлобья, но даже не рискнула приблизиться. Так, поворчала и отошла прочь. Македонец гнал варваров еще восемьдесят стадиев, после чего оставил преследование, приказав, однако, войску продолжать вплоть до самой темноты. Он, обессиливший и почти падающий с коня, был подхвачен верными руками телохранителей и доставлен в лагерь, где вновь слег. На сей раз слабость, отравление и жар возобладали над его гибрисом, и он лежал тихий, исхудавший и расстроенный.       Гефестион, вернувшийся уже под утро, поспешил справиться о друге. Так, покрытый пылью и кровью, благоухая собственным и конским потом, не сняв даже доспехов, он ворвался в палатку царя. Тут же при входе, натолкнувшись на мальчика по имени Эксцепин, и не успев до конца выругаться, македонец следом споткнулся о Багоя. «О, псячье племя! — воскликнул Гефестион. — Куда прете, безродные выродки?! Пошли вон! Бесполезная шелуха!» Македонец замахнулся в желании отвесить Багою подзатыльник, но промахнулся, задев ладонью металлический чан, что юноша держал в руках. Сосуд опрокинулся, обдав Багоя мочой и фекалиями с головы до ног. Гефестион застыл в изумлении, а после разразился безудержным хохотом. Слезы обиды потекли из глаз перса, и он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться в голос. — Это слезы радости, сынок! — хохотал македонец. — Воистину, ты счастливейший из смертных тварей! Искупаться в моче божественного царя — редкостная удача! Иди, расскажи об этом всем! Они умрут от зависти! — Гефестион, — послышался голос Александра. — Как ты? — весело спросил тот, откидывая полог в покои царя.       Македонец сделал это так легко, словно и не гонял весь день по степям ошалевших скифов. Лицо царя оставалось серьезным. — Тебе не кажется, что ты переходить всевозможные пределы? — сурово спросил Александр. — Тебе доставляет удовольствие цеплять мальчишку? — Всевозможные пределы, — повторил Гефестион. — Интересно. Не помню, чтобы ты обозначал их когда-либо. Если я не ошибаюсь, еще в детстве ты просил быть с тобой, и тогда — весь мир пополам. Или я попутал что-то? — Не попутал. — Тогда как? Или ты уже вбил колья между твоими и моими пределами и просто забыл мне об этом сказать? — Гефестион, я царь… — Прости, — перебил сын Аминты, — я призабыл. Хорошо, что напомнил, царь. — Так вот, — невозмутимо продолжил Александр. — Последнее время ты не похож сам на себя. Мне не нравится, как ты себя ведешь. — Постой, Александр. О, прости, мой царь. Давай разберемся по-порядку. Во-первых, я не мальчик, чтобы думать, как себя вести, чтобы мне не выпороли попу. Во-вторых, меня уже начинает напрягать, что над тобой, да, и надо мной ржет все войско. И знаешь, что говорят? — Что? — Боги! Неужели интересно? Ну, изволь. Они говорят, что не ты победил Дария, а он тебя, ибо все больше и больше ты смахиваешь на него. И твой двор, и ты сам уже глубоко поражены персидской заразой. Этот ихний бог, Ахур Амазда, или как его там, вселился в тебя, и твоими руками вершит месть. Те, кто шел за тобой, теперь стали тебе врагами. Филота! Я терпеть его не мог! В том нет секрета, но войско его любило! А Парменион?! Ему стоило так долго служить и твоему отцу и тебе, чтобы ты не нашел для него лучшей смерти, чем исподтишка?! Да и мне, по ходу дела, не так долго осталось. Смотри-ка, какую чудненькую замену ты уже нашел мне. Этого лягушонка с длинными лапками, Эксцепина (1). Хорошо придумано! Ты отсылаешь меня с поручениями, а сам тоскуешь у него на груди, потому, что он, видите ли, напоминает меня. Это ж до какой степени нужно потерять ко мне уважение, чтобы увидеть в этом жалком тщедушном подобии некое сходство со мной?! — Послушай, — с трудом произнес Александр. — Ты пришел добить меня? — Я шел с целью порадовать тебя. Хотел сказать, что скифы теперь не скоро сунутся, но вижу, что ты справляешься и без меня. Ну, что ж, — Гефестион понизил голос. — Про скифов я тебе доложил, а остальное сделают твои умельцы.       Гефестион обреченно махнул рукой и направился к выходу. — Смотри, не добей себя сам, — сказал он и скрылся за пологом. (1) Эксцепин — древние историки упоминают благосклонность Александра к юноше, внешне очень похожему на Гефестиона.