Змеиное золото

Как начал Тимоша рассказ свой, так Спирька словно вовсе дышать разучился. Слушает и глаз с Тимоши не сводит. Видно, хочет знать, что за дела у Тимофея со змеем этим проклятущим. - Змей этот – проклятье рода нашего, - вздыхает Тимофей, а у самого лицо грустное да печальное сделалось. – Слыхал, поди, как на селе у нас бают про прабабку мою. Не наша она была, смолоду сюда с островов далёких бежала, чтоб в покое жизнь прожить, да только зазря всё. Уж не знаю, какого роду-племени проклятие наше, про то бабка моя обсказать не успела, говорила только, что дух этот за родом нашим следует да вид принимает, который ему надобен. Эвон, у бабки моей, Лукерьи птицей белой, пучеглазой оборачивался да за нею следовал всегда, силу из неё тянул да жизнь укорачивал. Перьями на удачу отдаривался, да только счастья особо не принёс. Облик человечий ночами принимал, к нему бабка моя и бегала до самой смерти, сильно любила, видать. Любила – а расколдовать не сумела. А змей энтот, которого ты видел – моё проклятье. Как осьмнадцать лет мне минуло, меня здесь нашел. Вот уже десять лет маюсь, не могу больше, сил нет. А самого каждую ночь, почитай, сюда тянет, мОчи нет бросить всё. Да и брошу если, все равно меня найдет, а не найдет – так со мной сгинет. Или я с ним. - Ты, Тимоша, говори да не заговаривайся, - Спирька-то осмелел совсем, ближе подвинулся, брови сдвинул и на Тимофея глядит недовольно. – Сказки мне тут на ночь глядя не плети. Где это видано, чтоб такое проклятье странное да непонятное на людей силы неведомые накладывали? А сгинет – тебе же легче, избавишься враз от напасти. Он же тебе ничего дурного сделать не может… или может? Зыркнул тут Тимофей взглядом недобрым, Спирька аж голову в плечи вжал и зажмурился, да только видит – не сердится Тимофей, только грустно так смотрит, как на дитё непонятливое, а сам тихо так говорит: - Думаешь, не пробовал я? Сколько раз за все эти годы зарекался сюда ходить, да только без толку всё. Такая тоска да кручина на плечи валится – жить тошно. В глазах темно, а мысли все там, рядом с глазами его зелеными и бесстыжими. Держусь изо всех сил, а потом всё одно – сюда бегу. Не могу долго не видеть, не знать, что с ним тут деется. А ну как, обидит кто, пока он тут зимой в спячке спит? - Обидишь такого, - бормочет Спирька, а сам понять не может, как на взрослого и сильного мужика можно такой страх и морок навести, что Тимофей аж дрожит весь, да глаза сверкают, как будто про зазнобу свою ненаглядную говорит. Да только тут даже не человек – змей поганый да окаянный голову Тимоше кружит. Знамо дело – проклятье. - От Змеиного праздника до Покрова у меня время, - бает Тимоша дальше, словно не видит и не слышит уже никого. – Три седьмицы без малого, чтобы его расколдовать и проклятие с обоих нас снять. Иначе снова только через год смогу попытаться. - А он-то что? – спрашивает Спирька сурьезно да строго, а сам брови нахмурил и смотрит въедливо. Тимофей тут впервые насторожился, чего он так переживает за Тимошу и за беду его злобную, длиннохвостую. А после как-то попустило – а чего нет-то? Хоть и вражина, да тварь живая. - Он мне не помогает, супротив идет всегда, заклятье-то не отпускает, голову туманит. Не отпустит ни его, ни меня, коли не смогу переломить силу темную, колдовскую. Прошлой осенью ногу мне чуть не поломал, до сих пор рубец горит да спать по ночам не дает – памятку, вишь, оставил. Да только я и без неё всё об нем думаю. Говорит Тимофей да колено показывает. Шрам у него огромный, на змея похож, охвостьем вниз уходит почти до самой пятки. Смотрит Спирька – понурился Тимоша, словно тяжесть несусветная на плечи его давит. Одно слово - морок руднишный. И яснёхонько же, что с дальних земель пришло, что своё – без Хозяйки точно дело не обошлось. Да и Тимошу жалко, аж в душе кошки скребут. Где ж такое видано, чтобы справный парень так сох да убивался по гаду ползучему, будь он хоть сто раз заклятый да прельстивый. А ведь и ему, змею этому, поди, несладко приходится, раз так его колотит и выворачивает, как Тимоша бает. А Тимофей совсем уж начал слова тёмные говорить, Спирька ажно вскинулся весь. - Недолго мне уже на этом свете осталось, сгину я, Спирька, может, тогда проклятье с него спадёт, освободит. Я помру, родных и детей у меня нет вовсе, так что, некому будет ему голову кружить, жизненные силы вытягивать. - Ты, Тимоша, говори да не заговаривайся, - Спирька брови нахмурил да губы сжал. – Почём ты знаешь, что спадёт проклятье-то? Может, совсем всё не так будет? Помрешь ты, а змей энтот твой тоже помрет? Откуда знаешь, как оно, проклятье-то то это, действует? - Ох, трудно это, Спирька, как раз это-то и есть самое трудное да тяжкое, - качает головой Тимофей, а парнишка видит – думано-передумано обо всем этом не один год. – Боюсь я за него. Не за себя. Вдруг я этим хуже ему сделаю. Слушает Спирька, хмурится да молчит. - Значит, хочешь проклятье снять да ради него готов голову сложить? - вдруг стал допытываться, словно от этого что-то зависит важное. – Точно не пожалеешь себя за змея холодного и скользкого, твари ядовитой? - Пусть он и змей проклятый, и погибель моя, пусть что угодно люди бают. Лучше я помру, лишь бы с него самого проклятье снять. Не могу я без него, не потому, что колдовство это, побожиться могу чем угодно. Люблю я его так, что без него сразу хоть в петлю, хоть в прорубь. Долго Спирька молчал, а у самого такое лицо строгое да странное, что Тимофею вовсе не по себе стало. А после говорит ему парнишка, коего он с самого его детства видел да, видать, совсем не знал и ведать не ведал, что тот такие речи мудреные вести может. - Ты, Тимофей Иваныч, всё одно, не наговаривай сам на себя страсти всякие. Есть время у тебя, да и голова на плечах имеется. Справишься. Неужто человек уступит силе колдовской да темной? А то, Хозяйке подарок оставь какой, или попроси хорошо. Не может быть, чтобы она не подсобила. Гора её, значит, и змей твой тут тоже с её позволенья живет-мается. Гордый ты слишком, сам хочешь со всем справиться. А тут не силой надо, а хитростью да лестью. Хозяйка, она гордых любит, да покорность ей тоже люба. Не сумлевайся, её проси. И вот, держи… отдарись ей. Дедушка не рад будет, ох и получу я от него на орехи… ну да ладно, как хорошему человеку не подсобить-то? Смотрит Тимоша – Спирька раскраснелся весь, а глаза блестят да сверкают, как слюда на солнце. Сморгнул Тимофей, головой затряс, а как обратно глянул - исчез Спирька, а на его месте сидит ужик мелкий, зелёный в красную крапинку махонькую и глазками блестит. Мигнул он Тимоше, а после пополз в щель куда-то, под камни. И где хвостом по земле провел – след наружу золотой тонкой цепью выходит. Смекнул Тимофей, кто Спирьке дедушком приходится да удивляться не стал даже. Ухватился за цепь, потянул, в руках и оставил. Прочная оказалась, как камень, гладкая да ледяная ощупью, а звенья переплетены странно, не по-обычному виду, как наши мастера делают. Держит цепь ту Тимофей, а сам чует, как сила чудная да диковинная в него вливается, словно полными глотками вода колодезная в жаркий день. Поклонился он камню да горе, во все четыре стороны челом ударил. - Спасибо тебе, Спирька, за доброту и помощь твою, да дедушке твоему, Полозу Великому, тоже. Попрошу Хозяйку, чтобы помогла, да и за тебя тоже, чтобы дедушка не ругал. Хороший у него внук-то получился, век благодарен буду. Цепь ту в кулаке сжал да в гору шагнул, туда, в дом змея заколдованного. Стихло в тот момент всё вокруг, ни ветерка, ни звука, птицы все замолкли да ветер стих, словно волшба какая приключилась. А на пороге перед Тимофеем появилась вдруг женщина статная да баская, только угольная коса шелком гладким по спине змеится и глаза зелёные лукаво так глядят. - Что, Тимофей Иваныч, решился, наконец, помощь принять? Тимофей губы сжал, брови нахмурил да в пол поклонился – понял, кто перед ним стоит. - Забирай всё, что хочешь, жизнь и душу мою бери, только отпусти его, не губи, Христом-Богом молю. А то, хочешь, в гору с тобой пойду, вечным мастером… да кем угодно, только сбрось с него чары проклятые. - Не нужна мне свобода твоя, да и жизнь свою прибереги, пригодится еще, поди, - говорит Хозяйка, а сама зубы белые скалит, улыбается, смешно ей, вишь ты. – И Спирьке-змеенышу спасибо скажи, что слово за тебя замолвил, без него еще долго бы маялся. Ну, со Спирькой пусть Полоз сам разбирается, а вот с вами обоими что мне делать-то? - Отпусти нас, - тихо говорит Тимофей, а сам глаза прячет, в землю смотрит, чтобы ненароком не испортить всё. – Я его заберу, подле него завсегда буду, не отпущу, не отойду до самой смерти, коли захочет. Чую, люб и я ему. Кем угодно ему буду. Лишь бы рядом. - Ох, знал бы ты, какую ношу на себя взвалить хочешь – сто раз подумал бы, - качает головой Хозяйка. Смотрит Тимоша – а она еще пуще улыбаться стала, словно Тимофей ей что веселое да приятное говорит. Осмелел он маленько и цепь волшебную, Спирькой дарёную, протягивает, помнит, что внук Полозов ему велел. Да только Хозяйка брать подношенье змеево не собирается, смеется уже в голос да рукой на пещеру показывает. - Иди, Тимофей Иваныч, я у тебя змейку-зарукавье свою забрала уже, что тебе от бабки-Лукерьи осталась. Она силой её распорядиться не сумела, а у тебя другая защита теперь имеется. Эта цепь змееныша полозова мне без надобности, а вот тебе – в самый раз пригодится, - говорит. – Ею и чары с него снимешь. Сила Полозова как раз над всеми проклятьями змеиными власть имеет. Хватило тебе сил любить его такого – хватит и проклятье развеять и с вас обоих снять. Да только не забывай, что змей – он змей и есть. Намаешься ты с ним еще. - Знаю, - кивает Тимоша, а сам все на вход в пещеру змееву оборачивается. – Только не могу я его тут оставить. Да и мне жизнь мила не будет без него. Моя в нем души половина, словно в нем вся радость моя. Вздохнула Хозяйка, рукой махнула и молвила: - Коли так, тогда вам от меня подарок – слышать один другого будете. А то, бывает, живут двое, всю жизнь рядом, а слышать и слушать друг друга не умеют. И радость к ним не приходит, и всё остальное оставляет, истаивает, как дымка осенняя. Чужими становятся, даром, что горело меж ними да искры сыпались. Так что, помни и ему передай – от вас обоих всё зависит. Ну, и я подсоблю, если что. А теперь – иди, Тимофей, заслужил ты терпением своим волю и счастье вам двоим. Не успела договорить Хозяйка, а Тимоша уже со всех ног в пещеру бежит и в кулаке цепь чародейственную сжимает. Как скрылся в ходу подземном Тимофей, так сей же час синим пламенем внутри полыхнуло и стены задрожали, словно гора сама гневается и силу свою показывает. Что в горе происходило – неведомо, да только вышли через время оттуда Тимофей вместе с змеем зачарованным уже в обличье человечьем. Стоит тот, хмурится, говорит что-то не по-нашему, а ровно по-змеиному шипит, а Тимофей его слушает, словно песню соловьиную поутру, улыбается всё, да ручищей своей его ладонь осторожно так в своей жмёт. А тот стоит, по сторонам не смотрит, только на Тимошу зыркает зеленым глазом, но руку не отбирает, разрешает, вишь ты. А на зарукавье у обоих блестит цепь диковинная, внуком Полоза дарёная, словно на две части разделилась и обоим как памятка да оберег от проклятья прошлого осталась. А тут на опушку перед горой выходит Спирька-пастух, стадо домой, видать, гонит. На дудке играет, смотрит на Тимофея и улыбается во весь рот. А после рукой махнул и снова задудел, веселое что-то, от чего ноги в пляс сами идти готовы. Ну, Тимофей тоже ему махнул в ответ, а сам другой рукой еще сильнее змея своего стиснул, мол, не отдам никому. Тот шипит да выворачивается, да хитро так - не поймешь, вроде, извернулся весь, а на месте, в руках тимошиных и остался. И словно еще ближе к нему тесниться стал, как будто кольцами своими обвил и отпускать не собирается. А перед тем, как в лесу скрыться, обернулся змей с улыбкою ехидной и язык Спирьке показал – длинный, раздвоенный. Благодарил, видать, по-своему. И опосля никто ни его, ни Тимофея в деревне да в горе не видели боле – пропали оба, словно сквозь землю провалились. Никто не ведает, было - не было, или Спирьке примстилось всё от жары в полдень летний, да только, может, и вправду, Тимоша со змеем своим окаянным подземной тропой ушли - стали с той поры поддерново золото в тех местах находить. То жужжелками, то песком дорогим, а то и вовсе – чешуйками золотыми, ну ровно змей с хвоста своего сыпал да дорогу торил. А тропу ту у рудника Красногорского не зря теперь Тимофеевой чудью кличут. И Хозяйку после того случая еще чаще поминать стали. Сильна она, Хозяйка Медной горы-то. Кого в порошок стереть может, кого рукой огладит и одарит, кто заслужил. Вот и выходит – каждому по заслугам. Либо шлаком и пустой породой обернется всё в жизни, либо цельным камнем дорогим и искрами золотыми радости невиданной, эвон, как у Тимофея Крошина со змеем лукавым. Всему миру на диво. И на поученье – тоже.