Змеиное золото

Сказывали, жил у нас как-то в заводе парень один, Тимофеем звали. Сам высокий да справный, девки молодые заглядывались, да и замужние глаза долу не опускали, всё вслед смотрели, когда ввечеру домой шел. А только зазря всё – по-доброму со всеми говорил, в помощи не отказывал, а никого не привечал особо. Вот и пошли слухи, что порча на нём, от бабки перешедшая. Бабка-то, слышь-ка, говорили, нездешняя была, её мать с самих Японских островов сюда попала девкой еще, да так и осталась. Ведьмой, говорят, была, всякие травы да коренья ведала, лечить умела так, как ни одна местная знахарка. Сама трёх мужей схоронила, и до самой смерти только с дочерью, матерью Тимофеевой и мужем её жила. Во внуке своем души не чаяла, всё говорила, что знания свои ему передаст, только не травки ведать, а в горе и камне разбираться, в живой природе и том, что под землёй водится и живет. Тимофей-то добрый не только к людям был, тварей наземных и подземных гадов любил и словно говорить с ними умел. Наши-то сказывали, что, бывает, сядет на камень поболе, а вокруг него ящерки разноцветные собираются, словно узор какой выкладывают. И сами не боятся, замрут неподвижно – только глазки блестят, словно слюда зелёная. А Тимофей смотрит и будто беседу ведёт с ними, простому человеку неведомую. Нашим бабам только повод дай – вмиг ославят, цельный ворох историй придумают, оченно они это дело любят, особливо когда все вместе собираются. А тут такой случай – как так, ни на одну не смотрит, ни с одной не гуляет, живёт один да горя не знает. Как бабку с дедом похоронил – совсем людей сторониться начал. В забое работает сам, напарников не берёт, а как весна начинается – уходит в лес, подолгу там пропадает. Наши сначала прознать пытались, что же он там делает да ищет, да только никак не получалось. Гору обойдет - да под деревьями словно пропадает враз. А под утро возвращается – глаза усталые, круги темные под ними, а улыбается так тихонько сам себе, и лицо светлое такое, радостное, словно лучину в темной избе запалили. Сначала мужики думали жилу золотую нашел, да только видят – никакого богатства у него как не было, так и нет, с хлеба на квас перебивается, урок в горе выполняет да в лес по ночам шастает. Когда дрова привозит, когда ягод и трав наберёт, когда рыбы наловит да продаст – тем и живёт. Отстали от него, только нет-нет, да и снова помянут, а потом и гадать начнут, где это и с кем Тимофей Крошин пропадает, ночей дома не бывает. Кто-то, как обычно, после шкалика болтать начинал, что клад Тимоша ищет, про который ему бабка сказывала, да померла, не успела точно обсказать, где искать-то. И споры начинались такие, стоило про клад помянуть, до драк доходило. Иные прямо у Тимофея не стыдились спрашивать про клад энтот, только тот усмехался да отмахивался от любопытных, как от детей неразумных, тайну свою в себе держал. И так не узнали бы долго еще, если бы случайно не попался он как-то на глаза пастушку Спирьке, что на опушку лесную стадо господское гонял. Дремал он как-то под деревьями, а тут мимо Тимофей проходит. Шагает быстро, серьёзный такой, смурной, словно недоволен чем или случилось что нехорошее. На левую ногу хромает, в руках ружьишко старое, словно с охоты идет, только дичи не видать, да и мысли у него, видать, совсем не про то. Ну, Спирьке любопытно страсть как стало, хоть и боязно, и пошёл он за ним, крадучись, по кустам хоронился, тихо шел, знал, как да куда ногу поставить, чтобы не слышно было. Да и Тимофей, сказывал, шибко задумчивый был, не заметил, видно. А может и заметил, да виду не показал – кто знает. Дошли они так до самого рудника Красногорского, что по ту пору уже заброшенным лет десять стоял. Тимофей вдруг вправо забрал – и шасть в кусты. А Спирька, погодя немного, за ним сунулся. Глядит – в кустах проход в гору скрытый, о котором никто не слыхал даже. Боязно парнишке, да только как с любопытством справиться, полез дальше. А ну как тайну узнает, куда же Тимоша ходит и что днями и ночами в горе делает. Так за мыслями этими не заметил, как на поляну вышел, да только какая ж это поляна в горе? Стволы деревьев черные да каменные, а под ногами – пол малахитовый, узорчатый да не простой, а сорта самого высшего, шёлковым его еще зовут. Цветы по краям стоят, не шелохнутся, из змеевика вырезанные, да так искусно, что от настоящих не отличить. И только камешки голубые да зеленые в лепестках блестят – хризолиты да изумруды медные, самые что ни на есть дорогие камни-то. Спирька не сдержался, сколупнул парочку и в карман сунул, чтобы было чем правду свою доказать. Смотрит дальше – и сильнее диву даётся. В глубине той поляны дом стоит добротный, каменный. Красивый, стены зелёные да гладкие, самолучшей шлифовки, окна с наличниками резными, а узорами украшены ненашими, словно знаки какие-то странные по кромке идут. Тимофей туда и зашел, словно домой к себе, видно, не в первый раз тут бывает. А Спирька – шасть к окну и смотрит во все глаза, что же там, в доме том загадочном происходит, чтобы запомнить всё и подробно потом обсказать. А сам о том не думает, что опасно всё это для него быть может, не простой это дом, знамо дело, и место ой какое непростое. Сказывают старики, в этих местах Медной Горы Хозяйка живет и не любит сильно, когда её зазря беспокоят или во владения её без спросу вламываются, наказать может так, что вовек дороги домой не найдешь, так и сгинешь в горе каменной, света белого перед смертью не увидев. Думает обо всем этом парнишка, да только любопытство хуже ножа в спину губит, не дает думать да раздумывать по-умному. Да и Хозяйку этих мест увидеть хочется так, что аж нутро зудит. А ну как приглянется он ей, может, еще и одарит чем, как Степана тутошнего когда-то много лет назад одарила? Правда, счастья при жизни это ни ему, ни семье его не принесло, так старики сказывали. Но кто знает, сколько той правды в их россказнях, а место волшебное – вот оно, перед ним, расстилается ровнёшенько, ажно глаза разбегаются. А тут и движение сбоку где-то случилось. Тимофей не боится совсем, на движение идет, а сам губу прикусил и сощурился, только хромать стал будто еще сильнее. Спирька-то шею вытянул, глаза во всю ширь распахнул, чтобы не упустить ничего. Руками за край окна ухватился, приподнялся, да углядев, что там – чуть внутрь и не свалился от оторопи да страха. У Горы-то Медной, выходит, не Хозяйка, а Хозяин счет малахиту да изумрудам ведёт. А если присмотреться, то и не человек он вовсе, а что-то совсем уж страшное да человеческому взгляду дикое. Испужался тут Спирька так, что чуть не сомлел. Однако отошел маленько, пообвык да осмелел, и стал смотреть, что дальше-то будет. *** А у стены там вроде пригорка какого и на нем, на пригорке этом, хозяин странного дома виднеется. Лицо бледное, с зеленцой лёгкой, какая от долгой работы в забое бывает, коли солнца долго не видишь. Волос черный, вороной, а глаза злые и тоже зеленым отливают. Взгляд тяжёлый, каменный. Плечи голые, ничем не покрытые, тело словно вызолочено, а вот пониже живота и срамных мест – хвост огромный змеиный извивается в три ряда. А Тимофей-то не боится, прямо на змея энтого прёт с голыми руками, необоруженный вовсе. Идет, руки вперед протянул, а сам говорит что-то, да не по-нашему. Но по голосу слышно – словно успокаивает или уговаривает этого гада золотистого. А тот в глаза уставился, молчит и смотрит, и непонятно, понимает он, что ему говорят или нет. Потом и вовсе бросился к Тимофею, хвостом своим страшным обвил и давай душить да сжимать – и со шкуры змеиной золотые чешуйки рясным дождем осыпаются да вспыхивают, словно угли горячие, когда до земли долетают. И кожи палёной запах идет, там где чешуя эта к Тимофею льнет. Сам бы парень благим матом орал, коли так его жгло, а Тимошка – молчок, только в глаза этому змею смотрит да увещевать его пытается. А еще углядел Спирька, что на правой руке у Тимоши зарукавье в виде змейки имеется – то вспыхивает светом ровным, красным, а то словно угли под пеплом в костре ночном тлеет. И как ярче зарукавье то горит, так змей золотой хватку будто ослабевает и в глазах змеиных словно выражение человечье появляется. Смотрит Спирька и понимает, что надо бежать отсюда сейчас же, а ноги словно к полу прилипли и глаз не оторвать. Стены дома дрожат, а мнится, что само нутро горы дрожит, как этот змей хвостом своим оземь бьет да Тимофея на тот свет отправить пытается. А Тимоша в кольцах змеиных совсем белым стал, задыхается, ни рукой, ни ногой шевельнуть не в силах, а смотрит на змея и что-то говорит ему тихо так и ласково, словно с самолучшим другом беседует. А земля под ногами все сильнее трясётся, и чешуйки золотые сыпятся, словно листва по осени на ветру холодном, и в глазах светло, как от солнца у Спирьки стало. Страшно до жути парню, знает, что уходить нужно, а ноги будто сами в землю вросли и столбами каменными обернулись. И тут вдруг змей подгорный поворотился, глазами своими в лицо ему уставился да полыхнул искрами золотистыми – Спирька и сомлел, не выдержал. Последнее, о чем пожалел, что никто в деревне так и не узнает, что с ним приключилось, да и Тимофей тут с ним вместе сгинет, задушит его змей окаянный. Тут темень его и накрыла. Когда Спирька глаза открыл – долго понять не мог, где он и что с ним приключилось. Башкой мотает, в глазах словно мошкара мельтешит, а язык как ватный, еле ворочается. Потом уже, конечно, отходить начал, отпоил его Тимоша из туеска берестяного водой холодной, и откуда только взял? Видать, было где-то у него место какое тайное, вот и припрятал заранее. Видит Спирька – лежит он на пригорке возле опушки, где стадо своё на выпас гоняет, а Тимофей сидит живёхонек поодаль да палку какую-то строгает ножичком самодельным. Увидел, что парнишка в себя пришел, усмехнулся вроде как с облегчением, туесок протянул да и продолжает своё дело нехитрое. Сел Спирька, во все глаза на Тимошу глядит, от любопытства язык чешется, а спросить не решается – стыдно, поди, что подглядывал, где не следовало. А Тимофей тут бает внезапно да так сурьёзно, что парнишка аж вздрогнул: - Ты, Спиридон, не болтай пока в деревне, что видел-то. От этого - говорит - жизнь одна зависит. Даже две. - Твоя да этого… змея окаянного? – спрашивает да сам и обмирает от смелости своей, чует, что сейчас будет Тимофей про нечто волшебное толковать, чего никто до него слыхом не слыхивал. А сам глазами Тимошу обшарил – ни ожогов, ни ран каких от чешуи горящей да колец змеиных. И зарукавья волшебного в виде змейки на руке нет, как не было, только шрам на том месте белой ниткой вкруг запястья идет. - Не суди о том, чего не ведаешь, - сдвинул брови Тимофей сурово, да зубы сжал. Видать, за живое его забирает, словно змей этот ползучий ему братом названным али еще кем приходится близким да родным. – По виду да по первому разу увидевши хаять не спеши. Моя это беда и погибель моя, ну да я не в обиде. Мне, может, только из-за этого и жить надобно, так, чтобы смысл в жизни моей был или толк какой. - Обскажи тогда, что это было-то? – не выдержал Спирька. – Никому не открою тайны, вот те крест святой! Пошто ты так душу рвешь? Клад, штоль, найти хочешь? Так одной чешуи золотой с четверик нагрести с змея энтого можно, а то и поболе. И каменьев дорогих там видимо-невидимо вокруг. Ежели купцу тайному сдать - до самой смерти богатым будешь и никто тебе не указ. - Не в каменьях дело да не в золоте, - качает головой Тимофей, да улыбается легко да печально так. – Пропади они пропадом все, не в них, Спиридон, счастье да покой человеческий. - Ну да, - не поверил Спирька да разулыбался широко. Думал, шутит Тимоша или совсем блажит, после всего-то. Как так, не в каменьях да в золоте счастье? А в чем же тогда? Да только глядит – а Тимофей хмурится еще сильнее и вздыхает так тяжко, словно груз на плечах несёт пудовый. - Расскажи, Тимофей Иванович, - просит Спирька. – Я ж побожился, что никому ни полсловечка. Мочи нет терпеть да гадать. Пусть меня самолично Хозяйка языка лишит, коли проболтаюсь. Помолчал Тимофей еще чуток, да видно, сам устал в себе тяжесть тайную оберегать. Парень справный, баской, а человек всё ж, ему с душой живой поделиться хочется, не всё ж на себе таскать. И открыл Тимоша парнишке правду свою подноготную, видно, рассудил, что тот и так видел многое, что лучше самому обсказать всё, чем опосля смотникам деревенским на рты замки понавесить. А как начал он свой рассказ, так вовсе Спирька дыхание затаил, глаза как блюдца стали и не мигают, словно у кошки какой. Слушает парень, а самого такая жуть берёт, что впору без оглядки бежать из леса да горы этой проклятой.