Танец на краю пропасти

      — Ты знаешь, что за это я могу бросить тебя в темницу до скончания дней или отрубить тебе голову?       — Да, повелитель.       — Перед тем, как я решу, какое наказание избрать, хочу узнать, что толкнуло тебя на этот подлый поступок. Кто этот мужчина, рядом с которым недостаточно хорош даже падишах всего мира?       В опустевших покоях голос Сулеймана звучал очень резко. Повелитель отрывисто выплёвывал слова. Несмотря на клокочущее внутри бешенство, ему удалось сдержаться и не перейти на крик. Довольно и того унижения, которое он испытал, когда слуги обличали в неверности выбранную им женщину, часть его гарема. Хюррем была права: он оскорблён не только как султан, но и как мужчина.       Махпаре по-прежнему стояла на коленях и смотрела в пол. Она боялась поднять глаза на падишаха и невольно вспоминала первое впечатление при встрече с этим человеком: он умеет карать и миловать, но его благосклонность молниеносно сменяется яростью. Сейчас же его исключительное, доброе отношение к танцовщице испарилось. Она знала, что рассчитывать не на что. В худшем случае султан её казнит. Но она должна хотя бы попытаться отвести его гнев от Мелек, Каана и Менахема. Эдже было страшно, как никогда в жизни. И всё же она взяла себя в руки, как делала это уже неоднократно: когда смогла дать отпор посягательствам Йылмаза, найти силы, чтобы жить дальше после смерти родителей, заботиться о Мелек, искать Каана, не опуститься и не стать продажной девкой в таверне, полюбить Ибрагима и добровольно отказаться от этой любви. Она умела очаровывать танцем и загадочно улыбаться, когда на душе кошки скребли и хотелось кричать от отчаяния. Эта наука жизни далась ей труднее всего. И вот теперь пришла пора сбросить все маски.       — В словах Хюррем-султан и Дайе-хатун всё было правдой, кроме одного. Я действительно встречалась с мужчиной, но это был не любовник, а мой брат. Когда вы спрашивали меня о том, кто я и откуда, как жила до встречи с вами, я упоминала о брате, который больше десяти лет назад ушёл в море и пропал. Даже мои покойные родители почти привыкли считать его погибшим, но я начала разыскивать его, и оказалось, что он не только жив, но и пребывает в Стамбуле.       — Неужели нельзя было сказать об этом открыто? — по тону Сулеймана можно было понять, что он неприятно удивлён. — Я не настолько жесток, чтобы не позволить тебе встретиться с братом после десяти лет разлуки!       — Это было не единственное моё намерение, повелитель, — Махпаре сделала паузу, чтобы набраться сил. — Я хотела сбежать из гарема и думала только об этом с самого первого дня в Топкапы.       Ненадолго воцарилось молчание. Краем глаза девушка увидела, что падишах несколько раз прошёлся взад-впереёд, полы его великолепного кафтана развевались в стороны.       — Ты осознаёшь, что означают эти слова?! — обрушился Сулейман на Эдже. — Я не понимаю, почему до сих пор выслушиваю дерзости, а не зову стражников! У тебя здесь было всё, о чём может мечтать женщина! И могло бы быть ещё больше, если бы не твоё вероломство, которому я не могу и не хочу находить оправдания. Ты нанесла оскорбление самому султану!       — Вы справедливо гневаетесь на меня, повелитель. Но я была привезена сюда насильно, никто не спросил, хочу ли этого я. Родившись и всю жизнь прожив свободной женщиной, в один миг я превратилась в рабыню, но в душе никогда не была ей и не переставала рваться на волю. Танцовщица стала заложницей своего таланта. Одного вашего слова было достаточно, чтобы лишить меня всего, что было ценно в этом мире — семьи, свободной жизни, даже просто возможности ходить, куда вздумается. Знаю, что вас не тронут эти слова, ведь таких «страдалиц», как я — целый гарем, а вы привыкли к беспрекословному подчинению наложниц, к их слепому обожанию. И только мне пришло в голову пытаться совершить побег из золотой клетки. Повелитель, ваша воля стоит превыше чьей-либо другой, вы можете казнить меня, содрать живьём кожу, швырнуть в Босфор и тут же забыть о той, которую вы называли своей Терпсихорой. Но я глубоко верю в вашу доброту, милосердие, благородство, в то, что нет человека мудрее и справедливее вас. Решите же раз и навсегда мою судьбу! Отпустите меня или убейте, Аллахом вас молю!       Всё это Эдже проговорила на одном дыхании, негромко, но со всей отвагой, на какую была способна. Она могла не признаваться в своих намерениях сбежать, потому что никто её в этом не обвинял, но уже не было сил притворяться и юлить.       — Встань.       Махпаре повиновалась и осмелилась поднять глаза на Сулеймана. Она будто стояла на краю пропасти, в которую неминуемо суждено провалиться и исчезнуть навсегда...       — Ты разочаровала меня, Махпаре. Тебе была оказана великая честь — я приблизил тебя к себе. Ты могла стать моей женщиной, но не только источником наслаждений, а чем-то большим — утешением, вдохновением. Но, видимо, тебе по душе жизнь деревенской дикарки. Твоё искусство покорило меня, а танцы дарили радость, и только из уважения к этому я сохраню твою жизнь. Ты немедленно и навсегда покинешь Топкапы с тем, с чем пришла. Более того, я запрещаю тебе публично танцевать и зарабатывать танцами на жизнь в любом уголке государства. Если ты посмеешь нарушить это условие, тебя и твоих близких ждёт смерть. А теперь исчезни с глаз моих навсегда.       — Благодарю вас, повелитель! Спасибо... — прошептала Эдже, и слёзы безудержно полились из её глаз.       Вряд ли Сулейман осознавал, какое облегчение принесли девушке его слова. Теперь, когда она вновь свободна, обрела Каана и вот-вот воссоединится с Мелек, танцы уже не имели значения. Она давно проклинала свой дар, принёсший ей столько неприятностей, и вот султан, сам того не подозревая, одним своим приказом снял бремя с души Эдже.       Во дворце ей позволили остаться только до утра. Махпаре даже не прилегла, хотя чувствовала невероятную усталость. Она отдала Дайе-хатун все личные подарки Сулеймана, все наряды и предметы роскоши, которые полагались теперь уже бывшей фаворитке. Разумеется, никакого жалования ей не причиталось. Даже старая хазнедар, которая всегда сохраняла на лице мину строгой невозмутимости, не могла скрыть раздражение, вызванное странным решением повелителя. Вместо того, чтобы жестоко наказать эту девчонку, он дарует ей свободу! Впрочем, многие девушки в гареме, которые не знали лучшей жизни и были вполне довольны своим заточением, считали, что это и есть кара, что вчерашняя любимица была низвергнута и наказана изгнанием. Что же думала на этот счёт Хюррем-султан, не знал никто, поскольку кадина заперлась в своих покоях и никого не принимала.       На рассвете несостоявшаяся одалиска и бывшая личная танцовщица падишаха покинула дворец, попрощавшись только с Нигяр-калфой, единственным человеком, которому была не совсем безразлична. С радостью повинуясь приказу повелителя, девушка оставила даже танцевальные костюмы и взяла с собой только холщовый мешок, в котором были три вещи: бубен, платок и мужской кафтан. Когда за Эдже закрылись массивные ворота, она наконец-то смогла вздохнуть с облегчением. Бояться больше нечего. Окрашенный нежно-розовыми лучами восходящего солнца Стамбул впервые показался ей поистине прекрасным.       Ибрагим-паша, накануне так и не дождавшийся от повелителя расправы, был вынужден вернуться в свой дворец и только наутро узнал подробности разгоревшегося скандала. Настала его очередь прийти в бешенство, которому он и дал волю за закрытыми дверями кабинета. Теперь Паргалы стало совершенно очевидно, что Махпаре, признаваясь ему в любви, встречалась с другим мужчиной, да к тому же замышляла побег за спиной у него, великого визиря! Ещё несколько дней назад, окрылённый прощением Хатидже, Ибрагим твёрдо вознамерился раз и навсегда вычеркнуть танцовщицу из жизни, но теперь она занимала все его мысли. Дикая ревность терзала Паргалы. Решение повелителя стало для него неожиданностью, но главным было то, что Сулейман сохранил жизнь Махпаре, а зная её характер, можно было с уверенностью предположить, что она постарается как можно скорее покинуть столицу. Мысль о том, что Эдже предпочла ему другого мужчину, разъедала сердце Ибрагима. Сохраняя осторожность, он решил любыми путями отыскать эту лгунью, то ли чтобы просто посмотреть ей в глаза, то ли чтобы задушить собственными руками.

***

      Менахем выполнил обещание и, забрав Мелек из школы, привёз её в Стамбул. Сёстры временно поселились у Мустафы. В окружении его жены и детей девочки наконец-то вспомнили, что значит иметь семью. Каан, который больше всех готовился к отплытию, время от времени навещал их. Мелек была в полном восторге от брата. Несмотря на то, что по возрасту он ей почти в отцы годился, девочка была счастлива, что у неё такой взрослый, сильный, отважный и красивый брат. Всей правды о нём она, разумеется, не знала, поэтому они писали историю своих взаимоотношений с чистого лица. Эдже в отношениях с Кааном всё-таки предпочитала сохранять осторожность. Девушка всей душой желала, чтобы они стали одной семьёй, но Каан так привык к одинокой бродячей жизни. Она не хотела навязываться, быть для него обузой, но в то же время не могла не признать, что их отношения с каждой встречей становились всё теплее. Возрождались старые воспоминания и возникали новые чувства. Было заметно, что Каан тоже хотел сильнее привязаться к Мелек и найти общий язык с Эдже.       Теперь, когда Махпаре точно знала, что они отправляются в Венецию, ей казалось, что в своё время рука Всевышнего подтолкнула её к тому, чтобы попросить султана именно о такой награде за танцы. Эдже было отрадно от того, что она немного умела говорить на местном языке, это вселяло надежду. Девушка не знала, захочет ли Каан остаться с ними, чтобы вести осёдлую жизнь — уж слишком он был привязан к морю, поэтому рассчитывала, что начинать им придется вдвоём с Мелек.       — Ты уже решила, чем займёшься по приезде, как будешь зарабатывать на жизнь? — поинтересовался Менахем-эфенди.       — Я думаю над этим. Уверена, что у нас с Мелек получится найти какое-нибудь достойное и благородное женское занятие, — таинственно ответила девушка.       — Не надо тебе ничего искать, у тебя всё уже есть! Только подумай: венецианские вельможи и богачи будут сходить с ума от восточных танцев в исполнении бывшей наложницы самого султана Сулеймана! Ты сможешь сделать головокружительный рывок, невозможный для чопорного Стамбула, будешь купаться в роскоши, богатстве и поклонении!       Эдже только улыбнулась на эти извечные доводы старого иудея. Она не знала, как сложится судьба на новом месте и, тем не менее, в очередной раз рассчитывала завязать с танцами навсегда.       — Один человек хочет увидеться с тобой перед отъездом, — как бы невзначай произнёс Менахем.       — Но мне не с кем... — начала было Эдже, и тут её осенила догадка. — Ибрагим-паша! И ты всё ему рассказал? Выдал название корабля и время отплытия?       — Не смотри на меня с таким укором, — отмахнулся ювелир. — Он сказал, что хочет просто попрощаться, но при этом всем видом показывал, что если я не признаюсь, где ты, то он меня и в аду достанет. Нельзя отказывать великому визирю! Ты уплываешь в светлую даль, а мне здесь ещё жить и работать, с такими людьми лучше не ссориться...       У Махпаре заныло сердце. Она подозревала, что Ибрагим, всё переосмыслив, сделал правильный выбор — привычную жизнь с Хатидже-султан. И всё же он снова рисковал, чтобы увидеться с ней! Эдже и сама разрывалась между желанием увидеть любимого в последний раз и стремлением исчезнуть, не прощаясь и не навлекая на Ибрагима новых бед. Она не опасалась, что великий визирь постарается её удержать после того, как сам султан отпустил свою Терпсихору на все четыре стороны. Если чего и боялась Эдже, то только собственных чувств.       Корабль отчаливал поздним вечером, когда солнце уже давно скрылось за горизонтом. Шли последние приготовления. Тепло попрощавшись с Менахемом-эфенди и Мустафой, Каан и Мелек поднялись на борт. Остальные члены команды тоже постепенно перемещались на корабль. На пристани остались только две фигуры — мужская и женская.       — Надо признать, я опять недооценил тебя, — слегка склонив набок голову, произнёс Ибрагим. — Избежать кары падишаха за такое само по себе удивительно, но то, что тебе удалось уйти от гнева Хюррем-султан и провести меня — это просто чудо.       Когда Паргалы узнал, что таинственным мужчиной, в свя́зи с которым обвинили Махпаре, оказался её брат, на сердце у него полегчало. Ему не верилось, что танцовщица вот-вот исчезнет, уедет навсегда, но не мог её удержать. Теперь, когда Эдже добилась долгожданной свободы и уже вдыхала её дурманящий запах, паша имел ещё меньше влияния на неё, чем когда-либо.       — Однажды вы дали мне свою вещь, и она привела меня к вам. Может, по милости Аллаха, это произойдет ещё раз, — проговорила Эдже и вложила какой-то кусок ткани в руку Ибрагима.       Это была дымчато-серая вуаль с заколкой, в которой Махпаре давала первое представление в Топкапы. Перед глазами великого визиря пронёсся тот поразительный танец с водой, оставивший неизгладимое впечатление в его памяти. Ведь именно в тот момент он осознал, что ни с кем не хочет делить эту женщину — ни с богом, ни с дьяволом, ни с падишахом.       — Куда ты направляешься?       — Мы сделаем остановку в Афинах на несколько дней, а оттуда поплывём в Венецианскую республику.       — Прекрасно! Прямиком к нашим злейшим недругам на случай, если султан передумает и решит вернуть тебя? — невесело усмехнулся Паргалы.       — Каан сказал, что с Венецией сейчас перемирие, но, надеюсь, что повелитель в любом случае не будет меня искать, — уклончиво ответила девушка и добавила. — У меня есть к вам деликатная просьба. Нигяр-калфа питает чувства к вашему другу Насуху-эфенди и, насколько я знаю, не без взаимности. Если это в вашей власти, то сделайте так, чтобы они смогли пожениться. Пусть хоть кто-то познает вкус счастливой любви и блага семейной жизни.       Ибрагим ничего не ответил. Эдже изо всех сил вглядывалась в красивое, суровое лицо Паргалы, стараясь сохранить его в памяти навсегда и одновременно пытаясь понять, что же этот мужчина испытывал к ней на самом деле. Была ли это лишь жажда обладания, подпитанная тщеславием, или всё же хоть немного настоящей любви?       — Эдже, поторопись! Вот-вот начнется отлив! — раздался откуда-то сверху отрезвляющий голос Каана.       — Прощайте и будьте счастливы, паша, да пребудет с вами Аллах! — сказала Эдже, чувствуя, что если обратится к нему «Тео», то не сможет сдержать слёз, а плакать перед ним ей очень не хотелось.       — И ты прощай, Махпаре. Не поминай лихом, — каким-то одеревеневшим голосом ответил Ибрагим.       Отвернувшись и ступив на трап, Эдже вдруг произнесла вполголоса, но совершенно отчётливо, чтобы сказанное непременно достигло ушей Ибрагима:       — Я была бы рада вас забыть, но мне не позволит это сделать наше дитя.       — Что ты сказала? Ты носишь моего ребёнка?! — вскричал Паргалы в полнейшей растерянности.       Пока до него доходил смысл этих слов, Эдже уже взбежала наверх и с улыбкой смотрела на него, свесившись через борт. В тот момент, когда она стояла на коленях перед падишахом, трясясь от страха и ожидая своей участи, все ниточки вдруг сошлись в одну: ночь с Ибрагимом, странное недомогание, возникшее в последнее время, а главное — то, что из-за внезапной болезни шехзаде Мехмета и прочих быстро развивавшихся событий, которые отвели угрозу хальвета с повелителем, она забыла принять свои травы.       — Что за шутки? — рявкнул Паргалы, не зная, как поступить — эта новость его ошеломила.       — Я не шучу! — крикнула сверху Эдже. — И что вы сделаете, паша? Неужели подниметесь на борт и уплывёте вместе со мной? Давайте, решайтесь, сейчас или никогда! Или попытаетесь задержать корабль? Ничего не выйдет, паша, я теперь СВО-БОД-НА! Помните, вы говорили мне...       И словно в подтверждение её слов раздалась громогласная команда: «Отдать швартовы!» Волны чуть смелее ударились о киль, послышался скрип снастей. Ветер вдохнул жизнь в паруса, и судно медленно отчалило.       Эдже, не отрываясь, смотрела на удаляющуюся фигуру Ибрагима, пока его не поглотила ночная мгла. Девушка знала, что и он не сводил с неё глаз. Сейчас, когда она обрела Каана, была рядом с Мелек и носила под сердцем частичку своего любимого, зная, что никто не будет их преследовать, неизвестность уже не казалась такой страшной. Эдже верила, что со временем ей удастся искупить грехи перед Всевышним и всё начать сначала, как трудно бы ни пришлось в чужой стране. Жизнь бывшей танцовщицы снова совершала крутой поворот, но теперь это был только её выбор.