Танец на краю пропасти

      Встреча с братом оставила странное впечатление в душе Эдже. Она не осмеливалась признаться себе в том, что разочарована. Трудно было спустя столько лет ожидать от Каана бурных проявлений чувств, но Эдже стало неприятно от того, что её просьба о помощи застала его врасплох. Мелек так мечтала о воссоединении их семьи, а Каан, хоть и обрадовался появлению сестёр, пока что явно не мог найти им места в своей суровой жизни одинокого морского кочевника. Он не застал того времени, когда девочки проводили каждую минуту с любящими родителями и подолгу вместе музицировали вечерами, позабыл о тепле домашнего очага, о том, как приятно возвращаться туда, где тебя ждут. Эдже решила дать Каану время, надеясь, что братские чувства проснутся в нём позже, возможно, после знакомства с Мелек, ведь её детская непосредственность способна растопить любое сердце. Пока что будет достаточно, если Каан приложит усилия, чтобы помочь сёстрам покинуть Стамбул.       — Говоришь, она провела несколько часов в этой ювелирной лавке?       — Да, госпожа. И почти сразу после её ухода оттуда вышел молодой мужчина довольно приятной наружности, — Сюмбюль, как мог, дал словесный портрет Каана. — Я допросил джарие, по их словам, Махпаре-хатун сразу же куда-то удалилась вместе с хозяином лавки, до них долетали звуки двух голосов — мужского и женского. Но мужской голос принадлежал явно не старому ювелиру. Значит, Махпаре-хатун и этот незнакомец всё время провели наедине в отдельной комнате.       — И служанки готовы это подтвердить?       — Одно ваше слово, госпожа, и будут готовы.       Хюррем нахмурилась. Не то она ожидала услышать, совсем не то. В тот день, когда верный Сюмбюль сообщил, что фаворитка добилась у Дайе-хатун разрешения на выход в город, султанша на всякий случай приказала следить за ней, но не думала, что это принесёт какие-то серьёзные результаты. Хюррем так настроилась найти доказательства связи Махпаре с Ибрагимом, что была почти разочарована тем обстоятельством, что танцовщица встречалась с каким-то другим мужчиной. Впрочем, и это уже кое-что. Конечно, измена с великим визирем задела бы самолюбие Сулеймана гораздо сильнее, но для наложницы падишаха любое сближение с посторонним мужчиной является преступлением. Хюррем решила, что если не удастся найти другие доказательства вины Махпаре, то можно использовать и это. За фавориткой следил лично Сюмбюль и его доверенный слуга, джарие тоже на их стороне, а если откажутся сотрудничать, то их всегда можно подкупить или запугать.       Были у Хюррем и радостные заботы. Гонец падишаха прискакал с известием, что он и войско уже на подступах к столице. Подготовка к возвращению Сулеймана не прекращалась в гареме и в целом дворце два дня. В приподнятом настроении были все без исключения обитательницы сераля. Когда подошло назначенное время, члены семьи и кадины собрались, чтобы поприветствовать падишаха. Облачённые в самые пышные наряды и лучшие драгоценности, женщины вышли на парадную площадку перед дворцом и выстроились в ряд. Шествие возглавляла величественная валиде-султан, справа от неё шли Хатидже, специально приехавшая в Топкапы, и Гюльфем. По левую руку матери Сулеймана стояла Хюррем, державшая за руки Мехмета и Михримах, тут же была кормилица с маленьким Селимом. Все, замерев в ожидании, направили взгляды в сторону ворот.       Окружённый стражей, Сулейман подъехал на стройном белом коне и легко соскочил на землю. Согласно чёткому, установленному раз и навсегда ритуалу, падишах сначала поклонился матери, затем поцеловал сестру и кивнул Гюльфем, а после мог всё своё внимание уделить Хюррем и детям. Султанша засияла от радости, когда услышала приятный, ласковый голос Сулеймана:       — Здравствуй, моя прекрасная роза! Эти два месяца вдали от тебя и наших детей казались мне вечностью.       — Я каждый день молила Всевышнего, чтобы он приблизил счастливый миг вашего возвращения, мой повелитель, — ответила Хюррем, игриво глядя ему в глаза. В такие моменты и она, и он всегда говорили одно и то же, только в разных выражениях, но каждый раз это было приятно.       — Простите, повелитель, — раздался вдруг робкий, взволнованный голос Хатидже, и все головы повернулись в её сторону. — Разве Ибрагим-паша не приехал с вами?       «Какая же она слабая, не выдержала, уже простила этого наглеца,» — неодобрительно подумала Хюррем.       — Приехал, но сразу отправился в ваш дворец, не зная, что ты будешь здесь, — произнес падишах и вдруг огляделся по сторонам, как будто напрасно хотел найти кого-то среди встречающих его женщин. Этот взгляд не укрылся от Хюррем.       Дальше пошли обычные расспросы о самочувствии, о делах в гареме и Топкапы. Повелитель в окружении своих прекрасных женщин, радостных детей и многочисленной свиты вошёл во дворец. А Хатидже, уже пожалев о том, что приехала, не могла дождаться окончания всех формальностей. Распрощавшись с братом, матерью и остальными, она как можно скорее поспешила вернуться в свой дом.       Уже давно султанша не испытывала такого странного, необъяснимого трепета. Хатидже снедало не до конца ей самой понятное чувство предвкушения, к которому примешивалась и ноющая тоска, и радость, что ожидание подошло к концу. Легкой походкой она пробежала коридор первого этажа и взлетела по лестнице, едва успев ответить «Знаю!» на сообщение слуги о том, что паша вернулся домой. Перед дверью в их спальню Хатидже остановилась, чтобы успокоиться и перевести дыхание. Поход в Варну не нёс практически никакой опасности для жизни Ибрагима, в отличие от всех его предыдущих военных кампаний, и в столице его не было всего каких-то два месяца. Почему же она так волновалась в его отсутствие? Неужели после потери ребёнка так безотчётно боялась, что оборвётся связующая их нить? И всё из-за каких-то нелепых подозрений, которыми она сама же отравляла своё существование.       Хатидже толкнула створку двери и тихо вошла в комнату. Ибрагим сидел вполоборота к ней и со знанием дела подкручивал колки на своей скрипке. Султанша не могла сдержать улыбку: можно было догадаться, как муж соскучился по любимому инструменту. Паргалы не потревожил тихий звук шагов госпожи, а она подошла к нему очень незаметно, боясь спугнуть именно тот образ, который когда-то покорил её сердце.       — Ибрагим, — прошептала Хатидже и сама поразилась тому, как нежно прозвучал её голос.       Он поднялся с места и обернулся, с улыбкой глядя на жену, но не предпринимая попыток приблизиться или обнять её, слово ждал позволения.       — Моя Хатидже, я вернулся. Но скажите, вы ждали этого, как ждал я, считая каждую минуту вдали от нашего дома? Принимаете ли меня обратно с открытой душой, очищенной от подозрений? Готовы ли вы забыть те горести, которые нас недавно постигли, и дальше идти вместе со мной по жизни?       — Да, — произнесла султанша, закрыв глаза и прижимаясь щекой к груди мужа.       Примирение было сладким. Лёжа в своей постели и обнимая спокойно спящую Хатидже, Паргалы бесцельно переводил взгляд с одного предмета в комнате на другой. Нахлынувшие чувства и мысли не давали уснуть. Ещё до отъезда в Варну, когда Хатидже не полностью оправилась от выкидыша и неудачной попытки самоубийства, он уже решил для себя, что останется с ней несмотря ни на что. Не из-за боязни потерять всё, к чему так долго шёл, не из-за страха за свою жизнь, не из чувства гадливости от своих поступков и угрызений совести. Просто так будет правильнее и честнее. Хатидже-султан — это женщина, предназначенная Аллахом для великого визиря Ибрагима-паши. Бесконечно его любящая женщина. Красивая, утончённая, знатная, наделённая столькими достоинствами.       Однако для Тео из Парги больше подходила Эдже, непредсказуемая танцовщица, которая случайно появилась на его пути. Несмотря на своё твёрдое решение, он чувствовал, что сердце щемит при одной мысли об этой девушке. И почему только он с самого начала не обратил на неё внимание? В воображении Ибрагима много раз рисовался неприметный, но уютный домик с маленьким садом, в котором его ждала бы Махпаре. Он приезжал бы туда тайком от всех, чтобы найти убежище в этом укромном мире, а она, Эдже, танцевала бы только для него одного. Не пришлось бы грозить, запугивать, унижать, преследовать — она и так была готова бескорыстно подарить ему свою бесхитростную любовь и преданность. Всё могло сложиться совершенно иначе. Но Ибрагим больше не хотел жить во лжи. Они с Эдже уже причинили друг другу достаточно боли и неприятностей, косвенно от этого пострадала даже Хатидже. Паргалы искренне хотел начать жизнь с чистого листа, хотя понимал, что бросает Махпаре на произвол судьбы. Ей придется смирить свою непокорность и разделить участь всех фавориток падишаха. Так размышлял Ибрагим, стараясь поскорее уснуть перед завтрашним долгим и трудным днем в Высокой Порте.

***

      — Махпаре-хатун, повелитель вызывает тебя в свои покои сегодня вечером. Он велел передать, что желает увидеть танец с саблями, — произнесла Нигяр будничным тоном, но заметив, что танцовщица побелела как мел и даже покачнулась на ногах, взволнованно воскликнула. — Что с тобой? Ты нездорова?       Эдже уже несколько дней ощущала странные приливы дурноты. Она чувствовала себя очень слабой и постоянно хотела спать, но известие о том, что падишах снова зовет её к себе, возымело мгновенное бодрящее действие, хотя со стороны это выглядело иначе. Именно этого она должна была всеми силами избегать до дня побега и не давать повод для гнева Хюррем-султан, последствия которого могли быть самыми непредсказуемыми.       — Будь даже я хоть тысячу больна, Нигяр, разве я могу не пойти? — грустно ответила танцовщица.       — Больных нам там не надо, но я вижу, что ты просто притворяешься, как всегда выдумываешь что-то. Готовься как следует. Повелитель вернулся после долгого отсутствия, всё должно быть на высшем уровне.       Махпаре хотелось, чтобы коридор, ведущий к покоям повелителя, оказался бесконечным. Она даже отсчитывала факелы, симметрично висевшие на противоположных стенах, лишь бы отвлечься от своих мрачных мыслей. Почему султан снова позвал её? Ведь перед отъездом Хюррем провела у него ночь, и, как надеялась Махпаре, восстановила свои утраченные позиции в сердце правителя. Но он, видимо, не мог довольствоваться только одной женщиной, пусть даже самой красивой и преданной ему. На сей раз хальвета не избежать. За девушкой следовал евнух, который нёс на бархатной подушке реквизит, вид которого не слишком понравился привратникам Сулеймана, но они были предупреждены о желании падишаха увидеть танец с саблями.       Повелитель ждал свою Терпсихору на балконе за накрытым к ужину столом. Эдже как обычно приблизилась к Сулейману и, опустившись на колени, поцеловала край его платья. Когда султан разрешил ей встать, их глаза встретились. Мужчина с нескрываемым удовольствием рассматривал Махпаре: сейчас танцовщица выглядела воинственной и одновременно соблазнительной, как в ту самую ночь, когда он впервые посетил её дворец. Танец с саблями особенно запал в душу Сулейману, вновь и вновь пробуждал ни с чем не сравнимое торжество победителя, ощущение безграничного могущества. Поэтому, в очередной раз покарав своих недругов, султан хотел видеть именно этот танец и именно эту женщину на своем ложе сегодняшней ночью.       Девушка скромно преподнесла повелителю подарок. В самом деле, Менахем выбрал прекрасную вещицу: заколка была выполнена из белого золота с вкраплениями мелких изумрудов и сапфиров, а по форме напоминала распушенный хвост волшебного павлина. Сулейман пригласил гостью к столу, и хотя той кусок не лез в горло, она старалась съесть хоть немного, потому что чувствовала слабость во всём теле. По непонятной причине силы покидали Махпаре, а глаза закрывались. Султан спрашивал её о чём-то, но больше сам красноречиво и с гордостью рассказывал о кратком и победоносном походе в Варну. Эдже смотрела на повелителя, с грустью думая о том, как прекрасно было бы иметь возможность общаться с этим великим, незаурядным человеком, быть его собеседником и другом без необходимости отдавать ему своё тело, безропотно подчиняться его прихотям. Но ни её положения, ни образованности не хватало, чтобы приблизиться к падишаху как друг. Его интерес разжигала только таинственная женщина и её колдовские танцы.       Когда Сулейман закончил ужин, они вернулись внутрь. Падишах провел пальцами по скуле Эдже и сказал:       — А теперь станцуй для меня, Махпаре, я хочу снова стать свидетелем этого волшебства.       Но едва танцовщица успела взяться за сабли, как за дверью раздался непонятный гул из нескольких голосов. Они с Сулейманом так и остались стоять близко друг к другу и прислушиваясь к происходящему. Повелитель помрачнел: он терпеть не мог, когда кто-то мешал ему в намеченных планах. Шум не прекращался, казалось, что кто-то, сдерживаемый охраной, изо всех сил старается попасть на неурочную аудиенцию. Вдруг явственно послышался голос Хюррем: «Я всё равно туда войду! Немедленно доложите повелителю!»       — Что за безобразие! Она не первый раз так поступает! — не выдержал Сулейман.       — Позвольте госпоже войти, повелитель, может, случилось что-то серьёзное, — несмело произнесла Махпаре.       Неужели Аллах сжалился на ней и на этот раз? С чем бы не пришла рыжеволосая кадина, главное, чтобы хальвет не состоялся.       Султан подошел к дверям и резко распахнул их.       — Что ты себе позволяешь, Хюррем? — его голос звучал угрожающе.       — Выслушайте меня, повелитель, я не уйду отсюда, пока вы не узнаете правду.       Во главе с Хюррем в покои вошла целая процессия: Дайе-хатун, Сюмбюль-ага с помощником и... служанки самой Махпаре. Увидев своих джарие, девушка почувствовала, что земля уходит у неё из-под ног, от волнения к горлу снова подкатила тошнота, которую едва удалось сдержать. А злобный и при этом надменный взгляд султанши не оставлял сомнений в цели её визита.       — Что здесь происходит? Кто дал вам право устраивать это представление у моих дверей? Хюррем, ты уже не впервые нарушаешь правила гарема и заставляешь меня преподать тебе урок. Объяснись немедленно, иначе всех вас ждет наказание.       Хюррем была вне себя: и от того, как Сулейман унизительно распекал её сейчас перед слугами, словно последнюю рабыню, и от присутствия этой полураздетой одалиски Махпаре. Султанша с презрением и ненавистью смотрела на эту женщину и её танцевальный костюм. Но больше всего её ранило то, что султан после возвращения из Варны позвал в свои покои другую — лживую и неверную фаворитку. Вчера Хюррем была готова терпеливо ждать, когда Махпаре оступится ещё раз, чтобы окончательно столкнуть её в пропасть, но сегодня в сердце султанши что-то надломилось, треснуло. Больше, чем соперницу, она ненавидела в эту минуту только самого падишаха, его ветреность и непостоянство.       — Я пришла сюда, чтобы защитить вашу честь, повелитель, честь Династии, и свою в том числе. Долгом любящей и преданной женщины является открыть вам глаза на вероломный обман, жертвой которого вы стали не только как правитель, но и как мужчина. И кто же осмелился на такое? Рабыня, которой вы оказали столько почестей, которая до конца своих жалких дней должна благодарить Аллаха лишь за то, что вы обратили на неё взгляд. Эта женщина, — султанша указала на Махпаре, — во время вашего отсутствия обманула бдительность слуг и за пределами дворца наедине проводила время с мужчиной!       Сулейман молчал и не сводил глаз с Хюррем.       — Позвольте сказать, повелитель, — вставила Дайе-хатун. — Слова Хюррем-султан — чистая правда. Незадолго до вашего возвращения Махпаре-хатун попросила у меня разрешения выйти в город, чтобы купить вам подарок. Мне это показалось подозрительным, и я велела Сюмбюлю-аге проследить за ней. Оказалось, что Махпаре-хатун, хитростью избавившись от охраны и приставленных к ней джарие, вошла в ювелирную лавку и там уединилась на несколько часов с неизвестным молодым мужчиной. Сюмбюль-ага пробовал следить и за ним, но тому удалось уйти и скрыться в районе порта. Смею подозревать, что хозяин лавки тоже был в сговоре, именно он и устроил встречу любовников. Как бы то ни было, перед вами четыре свидетеля преступления этой женщины. Все они готовы поклясться перед Аллахом, что это правда. Повелитель, это я выпустила Махпаре-хатун из дворца, я не уследила, не разгадала её гнусных намерений. Покорнейше прошу прощения и готова к любому наказанию, какое вы мне назначите.       Когда хазнедар закончила обличительно-покаянную речь, падишах повернулся к свидетелям:       — Вы подтверждаете то, что сказала Дайе-хатун?       — Да, повелитель, — раздался хор из четырёх голосов.       Хюррем, забыв всякие приличия, произнесла сквозь зубы:       — Полюбуйся, Сулейман, ради кого ты пренебрёг матерью своих детей, бесконечно любящей тебя и верной Хюррем, какую змею на груди ты пригрел...       — Это правда, Махпаре? — не обращая внимание на тираду кадины, спросил султан.       Танцовщица сжалась под нацеленными на неё недружелюбными, полными злобы взглядами. Как она могла быть такой наивной и полагать, что её встреча с Кааном останется незамеченной. И всё-таки от сердца немного отлегло. В первое мгновение, когда Хюррем-султан только начала своё разоблачение, Эдже ошибочно подумала, что речь идёт о той ночи, которую она провела с Ибрагимом по пути в Эдирне. Это было именно то, в чём она по-настоящему была виновата. Но теперь под угрозой были жизни Менахема, Каана и даже Мелек. И всё же, к великому изумлению всех присутствующих, она негромко, но очень отчётливо произнесла:       — Да, повелитель.       Повисла тишина. Хюррем-султан торжествовала, переводя горящий взгляд с поверженной соперницы на возлюбленного, перед которым наконец-то предстала вся неприглядная правда.       — Умоляю, выслушайте меня наедине, — добавила Махпаре, опускаясь на колени и низко склоняя голову.       Было видно, что падишах, поражённый услышанным от разоблачителей, не знал, на ком первым делом сорвать ярость, но, недолго поразмыслив, велел всем покинуть его покои.       — Сулейман, даже узнав правду, ты всё равно потакаешь этой изменнице? — крикнула Хюррем.       — Выйди, Хюррем. Все прочь отсюда! Вон!       В это же время великий визирь, засидевшийся допоздна на рабочем месте, вчитывался в отчёты о делах и разбирался с накопившимися за время отсутствия вопросами. Вошел стражник и сообщил, что явилась Нигяр-калфа по срочному делу.       — Проси, — почти равнодушно сказал Ибрагим, хотя его кольнуло нехорошее предчувствие.       Нигяр ворвалась в кабинет как ураган, её глаза горели. Едва за спиной калфы закрылись двери, как она затараторила:       — Паша хазретлери, простите, но я подумала, что вы должны об этом знать! Повелитель вызвал на хальвет Махпаре-хатун, но только что в его покои отправилась Хюррем-султан вместе с Дайе и Сюмбюлем. Я застала их уже на выходе, но мне удалось кое-что подслушать. Хюррем-султан имеет доказательства того, что Махпаре-хатун за пределами дворца наедине встречалась с каким-то мужчиной и изменила с ним повелителю. О Аллах, даже поверить в это трудно! Но госпожа была настроена очень решительно, кажется, у неё есть, чем подкрепить такие обвинения...       В этот момент Ибрагим уже перестал слушать её сбивчивую речь. Лист бумаги выпал из его руки. Вот и всё. Это она, кара. Как только он принял решение оставить прошлое и жить по-честному, судьба нанесла неожиданный удар. Поддавшись захлестнувшим его эмоциям, Паргалы упустил из виду действия Хюррем, а ведь оскорблённая гордость могла толкнуть её на многое. Так оно и вышло.       — Это всё? Ты свободна, Нигяр.       Калфа ушла, а великий визирь опустился в кресло и стал ждать, когда же за ним придут, чтобы, невзирая на должность, унизительно протащить по дворцовым коридорам и бросить у ног падишаха. Он ждал. За дверями была почти полная тишина. Время шло. Никто не приходил.