Ритуал

Сегодня первое октября. Понедельник. Не то чтобы я обожала понедельники, но идти в гимназию за новыми знаниями любила. Половина моего «золотого» класса считали меня ненормальной, так как я до сих пор интересовалась тригонометрией и датами в истории. Мои одноклассники давно уже забили на учебу, их интересовали только секс, наркотики, клубы и все тому подобное. И их родители могли это позволить, так же как и отдавать бешеные бабки за одну из самых элитных гимназий города. А еще в этот день я совершенно точно поняла, что мои родители — психи. Приставлять ко мне двух охранников — это уже слишком! Я не  могла понять, почему мой отец так волнуется? Да, моя семья одна из самых влиятельных в городе, да, мы всегда могут попасть под легкую руку наемников, да, наша жизнь всегда полна некой обостренной предосторожности. Но я же еду в гимназию на машине, к ступенькам меня подводит Кирилл, мой телохранитель, который буквально сдувает с меня пылинки, и так же забирает сразу после уроков. О чем так сильно может беспокоится папа, если считает, что мне недостаточно одного Кирилла — огромного бугая в два метра ростом? Но его строгий голос и взгляд, полный приказа подчиниться, пригвоздили меня к стулу за завтраком: — Нет, Соломия, это обязательно. И не обсуждается. Я так сказал. Обычно таким взглядом он наделял своих рабочих. И даже взрослые дядьки в строгих костюмах быстро втягивали голову в плечи и улыбались так, словно им как минимум предложили путевку на Мальдивы. Мама посмотрела на него осуждающе, но ничего не сказала. В ответ он произнес немую фразу: «А что я мог сделать?!» Чудеса. Телепатия. Решив, что не хочу разбираться в их гляделках, я быстро доела свой завтрак и спустилась на первый этаж. Там меня уже ждал Кирилл, как всегда в черном, и с легкой усмешкой на губах. Его лицо не выражало абсолютно ничего; это примерно то же самое, если пытаться разглядеть эмоции на камне. Я легко кивнула ему в знак приветствия. *** На улице было прохладно. Не любила такую погоду. Небо все серое, тучи такие же, гляди вот-вот и дождь польет. Хочешь не хочешь, а унылое настроение сразу цепляется. До гимназии пятнадцать минут езды. Чаще всего я слушала музыку в машине, но сегодня что-то заставило меня смотреть на дорогу. Город был все еще сонным, люди буквально ползли на роботу, зевая и ежась от резкого ветра. Я внимательно их разглядывала, найдя вдруг это занятие ужасно интересным. Они все такие разные. И все совершенно одинаковые. Серая, безликая масса. Когда вот так попадаешь в толпу, сразу теряешь всю свою значимость, всю свою личность. Я не любила толпы, я боялась ее, и никогда не позволяла себе смешаться с другими. Нет, я не презирала людей, просто не хотела быть похожей на других, на миллионы таких же людей. Все-таки начался дождь. Сначала мелкими каплями, словно туман, а потом пошел с полной силой. Капли барабанили по окнам, стекали змейками вниз и мешали смотреть на улицу.Я вздохнула и, понаблюдав за этой невеселой картиной. Все-таки достала наушники. Спустя несколько минут машина вдруг резко дернулась и остановилась. Я удивленно посмотрела на Кирилла. Тот нахмурился и бросив на меня быстрый взгляд, вышел из машины. Хорошо что мы ехали по крайней полосе и мужчина догадался включить аварийку. Оставшись сидеть в салоне, я смотрела на проезжающие мимо машины, завидуя тому, что они вообще могут двигаться. Одновременно с этим поглядывала на часы. Когда до звонка оставалось семь минут, я начала нервничать. Я никогда раньше не опаздывала. Никогда. Через пару минут Кирилл сел в машину. Я облегченно выдохнула. — Ну, что там? — Ничего хорошего. Главное, чтоб мы смогли до гимназии доехать. То, что ты опоздаешь, это точно. Глянь, какая пробка. Я вздохнула. Который раз. Мы же ведь не могли взлететь. А просить папу, чтоб мы летали на вертолете в школу, я не хотела. Смешно даже. Спустя пять минут я начала боятся, что на первый урок вообще не попаду. Что я скажу Ирине Владимировне, учительнице истории, которая души во мне не чает? Мы снова остановились. Мне показалось, что все светофоры мира решили над мной поиздеваться. Пятый раз! Пятый раз машина дергается из-за того, что светофоры вдруг активировали функцию «зажгись красным, передай другим». Я, не удержавшись, закатила глаза. А затем повернула голову вправо и встретилась взглядом с черноволосым парнем который остановился как раз рядом с нами. Широко распахнув глаза, я изучала его так, словно это был новый параграф по истории. И сразу отметила, что он симпатичный. Нет, более того, он был просто ошеломляюще красивым. Зеленые глаза изучали меня так же пристально, как мои синие - его. Черные пряди коротких волос были взлохмачены и совершенно мокрыми. Дождь продолжал лить, но уже не так сильно, как раньше. Но, судя по всему, парня это мало беспокоило. На его белую футболку была накинута кожаная куртка. Он просто промок насквозь, и футболка мало скрывала четко очерченные кубики пресса. На шее у него начиналась причудливая татуировка, которая змейкой ускользала под одежду. Потом случилось то, чего я совсем не ожидала — он подмигнул мне! Так по-взрослому. И я, совершенно не осознавая что делаю, вдруг улыбнулась в ответ. А в следующую секунду Мерседес резко сдвинулся с места, обгоняя другие машины и мотоцикл, на котором сидел парень. Кирилл все еще беспокоился о том, чтобы я не опоздала в гимназию. Но сейчас я больше всего на свете хотела, чтобы пробка затянулась навечно. Я быстро повернулась и, став коленками на мягкую оббивку сиденья, долго смотрела на заднее стекло вслед черноволосому парню, который так резко появился в моей жизни и так же быстро исчезает. Сейчас. Каждую секунду. *** Я все-таки опоздала на хороших полчаса. Охранник удивленно округлил глаза, увидав меня. Еще, бы. Отличница, которая всегда приходила ровно за двадцать минут до занятий, сейчас ворвалась в здание, громко дыша и вообще выглядела так. словно ничего ужасней в ее короткой жизни не происходило, кроме как сегодняшнего опоздания. Хмуро глянув на меня, он притянул к себе журнал с именами опоздавших, занес ручку над ним и спросил: — Фамилия? — Дизанова. — Класс? — 11-А. — Хорошо, проходи. Быстро кивнув, я умчалась в гардеробную. Уборщица посмотрела на меня таким же странным взглядом, будто я только что с неба свалилась. — Огооооо… — донесся до нее голос с вешалок под табличкой «11-А». Из курток и пальто буквально выплыл Еремей, усмехаясь от уха до уха. — А я думал, Дизанова никогда не опаздывает. — Блин, Филин, напугал. Просто машина сломалась и в пробку попала, — облегченно выдохнула я, обнимая парня. — Да ладно, Соль, не парься. Я вон тоже опоздал, и что мне будет? Ни-че-го, — по складам произнес друг. — И чего они до сих пор держат такого бездаря как ты? — усмехнулась я, легонько взлохматив его волосы рукой. — Эй, это я — бездарь? — наиграно-обижено воскликнул Ерема, после чего сжал меня в охапку и начал крутить, — Ай, мамочки! Перестань, — почти просипела , поскольку мой вестибулярный аппарат долго такого выдерживать не мог. — Какие мамочки? Какие мамочки?! - о, а это уже уборщица. — А ну марш в класс! Еремей быстренько поставил меня на место. Улыбаясь от уха до уха, мы бочком прошли мимо разъяренной женщины, а потом, быстро развернувшись, со всей дури побежали из гардероба. — Ой не могу, — пыталась смеяться я, пока мы бежали по коридору в сторону 47 аудитории. Но у меня плохо получалось, я лишь выдавала какие-то булькающие звуки и нечленораздельные слова. — Ты.. ты.. ее видела? — сгибаясь пополам, скакал рядом Филин. Наконец мы приблизились к кабинету и остановились, чтобы отдышатся. У меня текли слезы от беззвучного смеха, и я лишь ртом ловила воздух. Еремей почти успокоился, потом посмотрел на меня, и его снова накрыло. Хотелось тихо кататься по полу, что восемнадцатилетний бугай и сделал. Я же стояла рядом с ним, беззвучно хлопая по коленке, не в силах произнести ни звука, и чувствовала себя полной дурой. Наконец мы успокоились. Красные, со слезами на глазах, мы тихо постукали и вошли в кабинет. Никогда, ни-ког-да я еще не привлекала к себе столько внимания. В тот момент мне казалось, что на нас обернулась вся школа, но это были лишь мои шестнадцать одноклассников, которые сейчас вылупились на нас. Да-а-а, сумели мы вывести наших любимых из состояния «глубокого сна», в который их вводила Ирина Владимировна. И довольно умело вводила, судя по сонным лицам всех. Только Фоменко спал, подложив под голову портфель. Учительница истории смотрела на меня так, будто я на ее глазах из любимицы-Соломии превратилась в Горгону, ну честное слово. — Извините, пожалуйста, Ирина Владимировна, машина сломалась и мы в пробку попали. — Вижу, — ответила учительница, пробежав по нас оценивающим взглядом. — Хорошо, садитесь, Дизанова. А Вы, Филин, тоже в пробку попали? — Да, мэм. У меня дернулись уголки губ. Ерема редко кого называл «мэм», только Ирину Владимировну и меня. И только в редких случаях. Мда, да это просто день-моих-самых-неожиданных-ожиданностей. Посмеиваясь, мы прошли к последней пустой парте. Майя, зараза, села с Кристиной. А ведь всегда с мной на истории сидит. — Ладно, класс, продолжим, — убаюкивающие сказала Ирина Владимировна, тут же потеряв к парочке интерес. — Итак, на чем я там остановилась… Я не слушала учительницу. Просто вдруг решила, что не хочу ее слушать. Не, ну серьезно, странный день какой-то. В первые за десять лет учебы я не хотела слушать историю! , а ведь это — мой любимый предмет. И профилирующий, к тому же. Весь урок я занималась тем, что, положив голову на плече Филина, смотрела как он рисует. Точнее, карлякает какие-то завитушки на уголке тетради, но создает совершенно неповторимую, живую картину. Этот талант открылся у него всего лишь полгода назад, когда нам задали написать сочинение. Вместо исписанных текстом трех листов бумаги он принес к концу урока картину, разрисованную синей гелиевой ручкой, прорисованную до каждого миллиметра, до каждой детальки. Она жила. Она двигалась, это была Его история, нарисованная всего за сорок пять минут. Тогда Мирослав Евгеньевич, рассмотрев это творение, покачал головой. И сказал только одну фразу: — Да-а, Филин, из тебя писаки точно не будет. И с того времени Еремей начал рисовать. Его картины в основном брали детальностью. Можно было часами смотреть на эти круги, линии, волны, они то складывались в лабиринт, то в самый важный момент распадались на атомы. Они впитывали в себя человека. Топили в себе. И, порой, когда насмотришься на них, начинаешь понимать. Я не знала, что осознавала в те моменты, но была уверена, что Филин знает, о чем он рисует. Даже так: о чем он пишет. Быстро пролетела алгебра с геометрией. Была новая тема, которую я почти поняла. Майя сидела рядом, усердно скрипя ручкой по бумаге и почти утыкаясь носом в тетрадку. Потом вдруг она резко подняла голову и посмотрела на меня. — Соль, а что это вы с Филином делали, что опоздали так на историю? Нет, я конечно понимаю, друзья и все такое… — зашептала она мне на ухо. — Я же сказала, машина сломалась и в пробку попала. — Так ты тогда правду сказала историчке? — Ну да! А ты что подумала, мы целовались в гардеробе полчаса? — Ну как сказать… — Да ты что, с ума сошла? — воскликнула я. А заметив, что моя подруга откровенно ржет надо мной, я легко пихнула ее в бок. — Мендрик, Дизанова, я смотрю вы там новую тему так яростно обсуждаете? — подала голос учительница. — Смотрю, для вас она сложностей не представляет. — Извините. пожалуйста, Алиса Ростиславовна. Мы больше не будем. Прям как в детском садике. После геометрии наш дружненький класс вывалился в буфет. Большой перерыв. Полчаса свободы и времени, чтобы покушать. Накупив себе булочек и чая, мы с Майей и Кристи уселись за последний столик. К нам тут же подсела Полина, которую я не видела первых три урока. — Эй, ты где была? — И вам утро добренькое. Девчонки-и-и, я вам сейчас такое расскажу… Мы усердно закивали и сделали заинтересованный вид. Полина никогда не приветствовали нас фразой, типа «Приветик, как у тебя делишки». Чаще всего это было «Ребята-а-а, я такое узнала…» и тому подобное. Но что самое интересное, ничего сверхъестественного Алько не рассказывала. Просто очередные сплетни, но из уважения к ее харизматичной и доброй натуре все ее слушали. Но сегодня она рассказала действительно что-то стоящее. — Короче, такое дело. Барин приглашает собраться компанией и потусить в «Якоре». Там у них юбилей какой-то, скидки огромные и куча народу. Барин говорит, тусня намечается потрясная. Это дискотека, девчонки. Дискотека, много мужиков и ром-кола! Давайте, что вы мнетесь! Я сидела, уткнувшись взглядом в столешницу, и размышляла. Я никогда раньше в клубах не бывала. Тем более, «Якорь» — один из тех немногих заведений, которые не принадлежали моему отцу. Я понятие не имела, что там у них происходит, и родители вряд ли отпустят. Но мне почему-то так захотелось вот так взять и пойти в клуб. На дискотеку. Не алгебру решать, а оторваться с девчонками. Тем более, семнадцать лет — это уже возраст. Вот Крис вообще с пятнадцати там зависает. А чем я хуже? — Ну, пошли. А во сколько? Девчонки вылупились на меня. как будто я сказал что-то ужасное. Ну что они так все на меня смотрят сегодня? — Просто захотелось изменений, вот и все, — пожала я плечами. — Ну раз Солька захотела пойти в клуб, то и я пойду, — посмотрела на меня Майя аки на свою повелительницу. — Вот и ладненько, — улыбнулась Полинка и унеслась в сторону столика пацанов, на ходу подмигивая: — Напишу тебе! — А ей лишь бы мальчики, — вздохнула Кристина, молчавшая до этого. — А ты как, пойдешь? — спросила Майя у подруги. — Не знаю, — покачала головой девушка. — Смотря как. Если родители разрешат, то пойду конечно. Я уже сидела, продумывая в голове свой образ, как тут над ухом запищала Майя: — Соломия, Соломиечка, роднуля, скажи, — пропела она, смотря на меня умаляющими глазами, — дашь мне Еремушку? Он же наверняка пойдет. А ты вон Барина возьми, хороший пацан, чё. Я знала, что Майя сохнет по Филину уже как год, и добродушно ей ответила: — Да бери, больно нужен он мне. Только, Май, он же на тебя и не смотрит. Ну че ты душу себе терзаешь? — Правильно, пусть терзает. Филин — хороший мальчик. Ей такой и нужен, — подала голос Кристина, и, смеясь, добавила: — Только ты там не изнасилуй его, хорошо? — Да это я? Изнасиловать кого-то? — возмущено сказала Майя. — Ну не я же, — усмехнулась Крис, дожевывая булочку. Так, за общим весельем и подколами над Майей, мы двинулись на физкультуру. *** Я лежала на полу. В наушниках грохотала музыка. Ковер был мягким, и на нем вполне можно было бы уснуть, если бы не лампа со свои «всевидящим оком». Застонав, я прикрыла глаза учебником от алгебры. У меня не получалось. У меня ничего не получалось. Ни алгебра с ее формулами, ни история со своими датам, ни даже литература со своими стишками! Тут я почувствовала, что кто-то легонько пхнул меня ногой. У отвела учебник от глаз и увидела маму, которая возвышалась надо мной, уставив руки в бока аки грозная львица. Я быстро стянула наушники и начала ныть: — Ма-а-ам, мама, у меня ничего не выходит и… — Да я поняла все. Только страдай на диване, пожалуйста, хорошо? — улыбнулась она. — А то простудишься. Она села рядом со мной, скрестив ноги «по-турецки» и внимательно на меня посмотрела. Я облегченно выдохнула. — Так ты не сердишься? — Доча, у каждого из нас бывает такой переломный момент в жизни, когда хочется остановиться на секунду и просто задуматься о том, что же ты делаешь. Тебе кажется, что ты можешь все, и остальные люди, которые пытаются дать тебе советы, просто раздражают. Знаешь, как это называется? — шепотом спросила она. Я аж удивленно подалась вперед, желая услышать, что же это магическое со мной происходит. — Переходной возраст! — весело сообщила мама, глядя на мою хмурую рожицу. — Мам! — Что? — невинно улыбнулась она. И тут я вспомнила кое-что важное. — Мамочка, мне нужно у тебя кое-что спросить. — Да? — Я вот так подумала… Мне уже семнадцать лет, а я еще никуда не ходила сама! Вот даже Крис из порядочной семьи, а уже давно по клубам разгуливает. Нам с Майей Полинка предложила пойти потусить в один такой… Мы не надолго, часиков до десяти! Мам, ну пожалуйста, отпусти меня… Я видела, как она нахмурилась, что-то обдумывая, взвешивая все «за» и «против». И я так надеялась, что услышу тихое «хорошо», но: — Дай нам с папой подумать. — Ну Мам! Даже Майе разрешили! Почему я тогда пойти не могу? Почему? Я и так не хожу никуда! Вообще никуда, если ты не заметила! Почему ты … Ее рука взлетела вверх, заставив меня замолчать. — Соломия, я не сказала «нет». Я сказала, мы с папой подумаем. — Но ведь это почти тоже самое что нет! — Я попробую его уговорить, — ее лицо смягчилось в этот момент и я, не удержавшись, ее обняла. — Спасибо, мамочка. — Ну все, а теперь собирайся. У тебя танцы еще. Я кивнула и поднялась с моего имитированного «ковра страданий». Быстро запихнув в сумку легкое танцевальное платье и балетки, я выбежала в коридор, где меня уже ждал.. Кирилл. Как неожиданно. Слова мамы меня подбодрили. Хотелось верить, что в моей жизни вспыхнет хоть какая-то яркая краска. Иногда мне так хотелось жить как нормальные люди. Самой ходить на танцы, ездить в школу на метро, возвращаться с подругами домой. Я чувствую себя так, словно дом — это моя золотая клетка. И если я случайно вырвусь на свободу, именуемой «школа» или «танцы», то все равно окажусь под золотым конвоем. *** Занятия закончились. Я снова чувствовала себя человеком. Танцы рождали во мне жизнь. Когда я чувствовала музыку, мне хотелось одновременно плакать и смеяться. Иногда она была легкой: просто монотонный и однотипный набор звуков; , а иногда она была ошеломляюще сильной, загадочной, не давая себя понять до конца. Но и ее я ловила, а потом чувствовала, танцуя, проживая ее каждой клеточкой своего тела. Я медленно переоделась, расчесала волосы, собрала вещи и вернулась в зал. По понедельниках Дима, наш тренер, уходил за полчаса до конца занятий, «освобождая всех и вся от нечеловеческих мук». Тот, кто уходил последним, получал за собой право закрывать зал. То есть, я. Словно следуя неведомому ритуалу, я проходила вдоль всего зала, легко касаясь пальцами стен и станков, отражалась в зеркале на весь человеческий рост, выглядывала в окно, которое открывало вид на весь ночной город с высоты 5-того этажа. А потом, закончив обряд, щелкала по выключателям и проворачивала ключ в замочной скважине. Повесив ключ на щиток, я кивнула охраннице и вышла на улицу. *** Я стоял возле этого «центра творчества» уже битый час. На самом деле, минут двадцать всего-то прошло, но не люблю ждать. Димон сказал в восемь, значит восемь, и все. Хоть в лепешку разбейся, а в восемь будь. Я смотрел на жизнерадостных мамаш. которые выводили своих детишек с танцев. Веселых потных детишек. Нервно прикурив сигарету, я в который раз посмотрел на часы. Восемь тридцать. Восемь тридцать! Где же он шляется? Я начал раздражаться. Мне не нравятся, когда люди меня подводят. И те, кто это испытал на себе, всегда приходят вовремя. Но Димыч слишком ценный, чтоб на него орать. Ладно, подождем-с. Постепенно гасли желтые окна и здание погружалось в полумрак. Оставалось буквально три окна, которые еще горели уютным светом. О, уже два. Дверь скрипнула, и вышла девушка. Ее светлые волосы до плеч тут же разметал ветер, уложив в хаотичную прическу. Сбежав по ступенькам вниз, она удивленно заморгала, осмотрев парковку. Долго всматривалась и искала нужную машину. Я наблюдал за ней, но она меня не видела. Видимо, потому, что моя черная куртка сливалась с темнотой. Фонари не горели. Смешно сморщив носик, она достала из сумку мобильный телефон и забегала пальцами по экрану, едва касаясь сенсора. «Забавная девчушка, » — пронеслось в голове. По виду она была на года три меня младше. Слишком уж невинное у нее личико. Школьница. Забавная школьница. Она резко цыкнула, заставив меня чуть не вздрогнуть. Находясь в десятке шагов от нее, я смог получше рассмотреть ее. Симпатичная. И тут, словно почувствовав мой взгляд. она резко подняла на меня глаза. Красивые ярко-синие глаза. Надо же, это была та же девчонка возле светофора! Та школьница, которой я от нечего делать подмигнул. А она так робко улыбнулась мне в ответ. Насколько тесен мир, все-таки. От моего взгляда она тут же покраснела, и это было видно даже в полумраке. Немного помешкав, она вернулась к порогу здания и исчезла внутри. Я усмехнулся. Меня особо не интересовали робкие школьницы, которые по-нормальному даже целоваться не могут. Но в ней определенно что-то было, чего не было у других. Меня это интриговало. Даже захотелось узнать ее поближе. Нет, ну все-таки, где Дима?! В следующий раз встречу - прибью на месте. Я сел на лавочку и уставился на огромные окна пятого этажа. Видимо, зал какой-то. Я никогда не ходил на танцы, все эти па меня вообще не задевали. Но сейчас я бы с удовольствием посмотрел, как танцует эта девчушка. Наверняка, контемп какой-то. Как по заказу, до меня донеслась еле слышная музыка. И исходила она как раз из приоткрытых окон пятого этажа. Вдруг решил включиться фонарь. И тут я увидел ЕЕ. Свет от фонаря мягко лился в окно, подсвечивая школьницу в легком танцевальном платье. Перед ней был весь мир, горящий тысячами улиц, шумный от людских голосов и величественный в своей ночной красе. Но в ее огромном мире, который она наблюдали из широченных окон, был еще и я. Но вряд ли он заметила мое присутствие. Для нее существовала только музыка, и она жила ею. Я не промахнулся. Контемп. Но зато какой контемп! Она двигалась так, словно сама была музыкой. Движения плавно переходили из одного в другое, она лилась, будто вода, меняя форму каждое мгновенье. Потом замирала на секунду, и снова воспламенялась. Она горела в этих нотах, и ничего не могло ее остановить. Пылала, но это мучение было прекрасно. Я смотрел на нее, и не мог оторвать глаз. Давно затекла шея от такое длительного удерживания головы в одном положении, но я не мог бросить ту девочку, я должен бы досмотреть до конца. Финал вышел самым ярким. Ее платье металось, затихая, и вновь взлетало вверх. Она была такой искренней и сильной в танце, такой живой. Настоящей. У нее был свой ритм внутри, который делала ее неповторимой. Она была волшебна. И поэтому, когда затих последний аккорд, я серьезно чуть не заплакал от восторга. Мне хотелось еще. Хотелось смотреть, как это изящное гибкое тело двигается в танце. Смотреть, как она закрывает глаза, отдаваясь танцу. Просто. Неописуемо. Когда она вышла, я резко вскочил со скамейки и подошел к ней. Она подняла на меня свои огромные глаза и тихо спросила: — Что?