Love?

the weeknd - the hills

-Не кури в комнате. У Кихёна.. -Аллергия на табачный дым, я помню. Хосок со вздохом убирает сигарету обратно в пачку, откидывается на спинку дивана и заводит руки за голову. Каждый раз, когда он приходит в эту квартиру, он чувствует себя не то чтобы неуютно, но очень странно. Как будто вторгается туда, куда путь ему заказан, и туда, где не должно быть даже его упоминания. Потому что каждый миллиметр этой квартиры пропитан чувствами. Пропитан, чёрт возьми, любовью, далекой от Хосока и совершенно ему непонятной. Всё, что его интересует – это секс. Удовольствие ради удовольствия, никаких надежд, никаких обязательств. Хёну выступает, потому что любит музыку, Хосок выступает, потому что любит смотреть, как девочки реагируют на его действия, как летят к нему, словно бабочки на огонь, как каждый раз обжигают крылья. Глупые маленькие девочки, каждая из которых думает, что она единственная. Каждая из которых надеется на продолжение. Они приходят снова и снова, но Хосок делает вид, что не замечает и не узнает их, выбирает себе новую жертву и все свои действия направляет на то, чтобы заполучить её внимание. И добивается своего. Терпеливо переносит слёзы и истерики, которых за всю жизнь насмотрелся столько, что и не сосчитаешь. Каждая почему-то считала своим долгом закатить ему истерику. Каждая впоследствии смотрела затравленным взглядом, ощущая его пальцы, с силой сжимающие подбородок и вслушиваясь в тихое «я тебе ничего не обещал». Хёнвон первый, кто ничего не просит и ничего не ждёт. Ничего не говорит, не рыдает и не выпрашивает его номер, который он почему-то оставляет сам. Хёнвон даже не смотрит, как он надевает джинсы, обтягивающие задницу, как набрасывает толстовку на голое тело, как щёлкает зажигалкой и выпускает первую порцию дыма. Хосок находит это безразличие привлекательным. А самого Хёнвона – кусочком искусства, случайным образом попавшим к нему в руки. И хоть он никогда не спит с теми, с кем уже довелось переспать, потому что считает, что материал использован и переработан, он ловит себя на мысли, что с Хёнвоном мог бы повторить, и даже не один раз. Блондин звонит на следующий день. Называет адрес и кладет трубку. Никаких просьб. Никаких истерик. Хосок выкуривает две сигареты подряд, ощущая нарастающее возбуждение. Почему-то даже мысли об этом худосочном парне доставляют удовольствие. Даже несмотря на то, что до этого у него в половых партнерах ни одного парня не было. Он приезжает через полчаса и обнаруживает Хёнвона недавно проснувшимся, взъерошенным и совсем не таким холодным, каким он представился ему вчера. Усаживает младшего на стол, в одно движение стаскивая с него домашние шорты. -Даже не вздумай. Мама очень любит этот стол. -Теперь тебе тоже придётся его полюбить. Хосок получает по лицу два или три раза, прежде чем успевает поймать тонкие руки и прижать их к гладкой поверхности. Ему нравится, как Хёнвон злится. Ему нравится, как он выгибается под ним и громко стонет на всю квартиру, смешивая в равных пропорциях боль с удовольствием. Он раскладывает его на столе, который очень любит мама, на ковре в гостиной, который маме подарил её любовник, в ванной, в которой мама любит сидеть с арома-свечками и лепестками роз. Хосоку нравится перешагивать через запреты, нравится «нельзя» превращать «можно», потому что ему так хочется. Потому что Хёнвон, по большому счёту, не то чтобы очень против. Он разглядывает синяки на его бледной коже, проводит по ним пальцами и нажимает на особенно яркие. Хёнвон равнодушно взирает на эти действия и даже не морщится, Хосок начинает подозревать, что чем хуже с ним обращаться, тем больше от него можно получить. Иногда Хёнвон остается у него на ночь, поворачивается спиной и засыпает на самом краю кровати. Хёнвон ненавидит, когда к нему прикасаются просто так, и это единственное «нельзя», которое не получается превратить в «можно». У Хёнвона дерьмовый характер, наверно, ничуть не лучше, чем у самого Хосока, и именно это и является основной причиной, по которой он до сих пор не нашел ему замену. Все его девочки вдруг становятся блеклыми призраками. Все его девочки по сути своей одинаковы и скучны, все мальчики, которые проявляют к нему хоть какой-то интерес, заведомо остаются в проигрыше. В свою жизнь он допускает только троих парней, помимо Хёнвона, никак с его личной жизнью не связанных. Они знают, что он на самом деле из себя представляет, и не считают это неправильным. Они дружат с детства и давно привыкли к тому, что у Хосока хронический спермотоксикоз, который требует обязательной терапии в виде регулярного секса, и ничего не говорят ему по этому поводу. В любовь он верит только двух видов: братско-дружескую и ту, что между Кихёном и Хёну. Все остальные её проявления представляются ему скрытыми мотивами затащить кого-нибудь в постель или получить какую-то выгоду, какую в своё время мать пыталась получить от отца. Вышло так себе, поэтому мать он не видел уже лет десять как минимум, и по его мнению, нисколько от этого не страдал. Отец, вероятно, считал иначе, но вслух ничего не говорил. Потому что не было смысла. Вообще-то он наивно полагал, что Хёну и он – одного поля ягоды, но ошибся, причём неоднократно. Чтобы не думать о чувствах других, Хёну старался в них не вникать. Чтобы не разбивать никому сердца, он старался к ним не прикасаться. Фанаток у Хёну было ничуть не меньше, чем у Хосока, вот только ни одна из них не получила даже той ничтожной толики внимания, которую, по её мнению, заслуживала. Хёну любил музыку и те чувства, которые она вызывала у людей. А однажды полюбил Кихёна. Хосок долго пытался понять, в чём дело, но, занятый работой, танцами и выяснениями отношений с очередной обиженной девочкой, не замечал главного. Первым до сути докопался Джухон, который повис на старшем и не отставал до тех пор, пока тот не раскололся. Тишина стояла настолько громкая, что у Хосока едва не лопнули барабанные перепонки. И если бы Ган вовремя не чихнул, вероятно, они бы так и молчали до скончания жизни. Никто Хёну не осуждал, никто не стал относиться к нему иначе. Разве что появился ещё один повод подтрунивать над ним и наблюдать, как апатичное в обычное время лицо старшего заливается ребяческим румянцем. Через некоторое время Кихён появился в клубе, и все трое как-то разом сдулись, растеряв весь свой годовой запас шуток, припасенных для этого случая. Парень не выглядел простачком и явно нашел бы, что ответить, если бы хоть один из них открыл рот. Единственное, что пришло им в голову, - свалить за кофе и оставить Хёну и Кихёна наедине. Не потому что они собирались наброситься друг на друга и сожрать, а потому что каждый на подсознательном уровне чувствовал себя лишним. Единственное, что позволил себе в тот вечер Хёну, были объятья, из которых он не выпускал Кихёна до тех пор, пока не пришло время подниматься на сцену. Хосока одновременно поражал и забавлял этот контраст их характеров: оба выглядели как парни, способные разрушить чью-то жизнь, но только один из них занимался этим на самом деле. Второй заботился и трепетно оберегал жизнь, которая была для него дороже воздуха. -Знаешь, мне всё-таки надо покурить. Хосок поднимается на ноги, потягивается и широко зевает. Свободная футболка поднимается вверх, и где-то на фоне в этот момент звучит восторженный женский визг и многочисленные признания в любви. Где-то на фоне – это, разумеется, в голове Хосока, вышагивающего в направлении балкона. Замирающего перед дверью, несколько раз нерешительно дергающего ручку и возвращающегося обратно. -Передумал? -Там белье висит. И нет, тебе необязательно его сейчас снимать. Я потерплю. В тишине раздается звук поворачиваемого в замке ключа, открывшейся двери и негромкого голоса, возвещающего о возвращении его обладателя. Спустя пару минут в гостиную заглядывает Кихён, который приветливо улыбается гостю и неуверенно замирает на пороге. Хёну протягивает руки в приглашающем жесте, и через несколько мгновений Кихён оказывается у него на коленях. На его лице огромными буквами тут же проступает «извини», но Хосок лишь отрицательно мотает головой, вытаскивает из кармана телефон и внимательно вчитывается в только что полученное сообщение. Удивительно, что именно Хёнвон решил выступить в роли его спасителя. -Мне пора идти. -Это из-за того, что мы..? -Нет, мне правда пора. Меня ждут. -Я надеялся, что ты останешься на ужин. Хосок закрывает лицо руками, пряча в ладонях улыбку. Вряд ли хоть одна семья смогла бы похвастаться такой идиллией, которую демонстрировали эти двое. Он отмахивается от младшего, как бы говоря, что когда-нибудь обязательно, выходит в коридор, накидывает куртку и второпях начинает завязывать шнурки. Хёну кладет ему ладонь на плечо, внимательный взгляд сталкивается с озадаченным, а тихий голос старшего сообщает: -Он просто за тебя волнуется. -Спасибо. Я того не стою. Хёну закрывает за младшим дверь и оборачивается: в дверном проёме виднеется силуэт Кихёна, скрестившего руки на груди и явно недовольного происходящим. Старший улыбается, подходя ближе, обвивает парня руками и крепко прижимает к себе. Кихён обреченно вздыхает. -Не переживай. Он справится. -Было бы проще, если бы ему тоже было всё равно. Они переглядываются, понимая друг друга без слов, Хёну вздыхает тоже, закусывает губу и не находит, что ответить. Он не хочет, чтобы Кихён чувствовал себя виноватым в том, чего не мог предвидеть. Он приближается вплотную и осторожно целует, отвлекая младшего от тревожащих мыслей. Кихён расслабляется и обмякает в его объятьях, обнимает парня за шею и запускает пальцы в короткие тёмные волосы. -Ты голоден? -Немного. Хёну думает, что это звучит как диалог из дешевого порно или второсортной дорамы с KBS, но тут же отбрасывает эти мысли, понимая вдруг, что ни первое, ни второе не смогут вместить в себя и сотой доли тех чувств, которые они испытывают по отношению друг к другу. Он осторожно поднимает Кихёна на руки и несёт в направлении спальни, укладывает на середину кровати и ложится рядом, крепко прижимая младшего к себе. Неторопливым движением начинает расстегивать пуговицы на рубашке Кихёна, дыхание которого становится чаще, чем несколько секунд назад. Хёну нависает над младшим, проводя ладонью по животу, невесомо касается губами нежной кожи шеи, на секунду дольше задерживается на ключице. Кихён прикрывает глаза и хрипло выдыхает, Хёну увлекает его в поцелуй, попутно расстегивая ширинку на джинсах. -Я не буду спешить, - шёпотом сообщает он младшему, чувствуя, как тело Кихёна напрягается от его прикосновений, кожа покрывается мурашками, а сам он начинает мелко подрагивать. -Я знаю, Хёну, - едва различимо отвечает Кихён, прижимаясь к нему вплотную и каждым сантиметром кожи ощущая жар, исходящий от старшего, - Я знаю.