Мы не идеальны

Каструп, аэропорт Копенгагена 06:42       До самолета еще два часа. Я сейчас явно не в тонусе. Чувствую себя древними руинами крепости Хаммерсхус. В очередной раз судорожно шарю по груди слева, пугаюсь, что не бьется сердце. Ощущение волнения, как будто что-то рвёт душу. Старость, что б её. Пиздисят лет дают о себе знать. Кажется, ещё вчера мы зажигали по ночам в клубах, курили траву в переулках, полировали это счастье сверху алкоголем, а потом трахались до утра. А сейчас что? От недосыпа и чрезмерных эмоций боюсь свалиться с инфарктом.       Все время крутятся в голове глупости, которые несла Ханне на счет Хью. Любовник? Какой забавный бред. Даже думать не хочу, что за ревность поселилась в голове у этой женщины. Столько пережито за совместные годы, а она до сих пор ведет себя как двадцатилетняя девчонка, если рядом со мной стоит какая-нибудь женщина. А теперь даже Хью под подозрением! Uff, så lei jeg er av den kranglingen! *       Что-то сдал я в последнее время. Слишком много всего навалилось: съемки, разъезды, интервью. А теперь еще и Дэнси со своей истеричкой что-то немыслимое вытворяют. Куплю домик в Исландии, в каком-нибудь тихом уютном месте и открою пивной завод. А что? Красота…       Звонок мобильника резко прервал мысли о беззаботной старости.       — Нет, блядь, и там достанут, — вздыхаю я, сбрасывая звонок со скрытого номера. — Черт, как же хочется курить.       Заказал в баре аэропорта пиво и смерребред с соленой лососиной, затем стал мучительно вглядываться в часы и уговаривать себя не напиться прямо сейчас. Гадко и тоскливо, как в пасмурное утро.

***

      Серая возрастная сетка паутиной окутывает руки и поднимается все выше. Вот уже морщинистое тело смотрит в зеркало живыми мальчишескими глазами. Немолодые руки на ощупь трогают лицо; старое, с многочисленными морщинами, похожими на трещинки в столетней ветоши. Тонкие губы прикрыты обвисшими складками кожных наростов, скулы обрамляют лицо костными выступами, делая его похожим на остов мертвого корабля. Борозды разделяют лицо на части, словно куски именинного пирога.       Где благородная красота этого возраста? Почему я чувствую только немощь и бессилие? Нехитрая закономерность привела жизненный цикл к конечной точке: больше не будет прикрас сурового океана и шелеста ветра в вековых деревьях. Но благодать этого мира останется и после того как мы уйдем. Через семьдесят лет никто и не вспомнит о том, что ты был. Иллюзия вечной жизни в наших детях и внуках — лишь утешение старикам. Наша плоть будет разлагаться, и давать питание низшим организмам, а они, в свою очередь, пойдут на корм по пищевой цепочке дальше вверх. Мы — это всего лишь малая часть бесконечной вселенной, мы ее питательные сок и хлеб. Мысли, чувства уйдут в космический эфир; уже никого не будут волновать твои пустые сотрясения воздуха по ушедшим годам из точки невозврата. По сути — остается только пустота, холод вакуума бесконечности… Ничто.

***

      Ледяные капли пота скатываются по лицу. Судорожно мну его, разглядываю руки. Шум самолета моментально оглушает, тело наполняется теплом. Взлетаем. Сон. Только сон. Еще жив… пока жив. Нет тишины, нет пугающей пустоты ледяного космоса. Так больше не может продолжаться. Уже несколько месяцев каждую ночь одно и то же. Морок сна стряхнуть все тяжелее, а мысли о приближении неизбежного конца вертятся в голове постоянно. Хибара в Рейкьявике, твою мать, вот и всё, что мне нужно! И пинту темного, пожалуйста…       Полет занял полтора часа, и вот, уже хмурый Лондон встречает в свои туманные объятья. Громадный аэропорт Хитроу обдал своим теплом и гамом тысячной толпы, спешащей в разные уголки мира. Здесь хотелось остаться на подольше, задержаться и впитать запах чужих волнений и ожиданий. Тут не было одиночества или боли переживаний, но Хью, этот маленький засранец, ждет меня в больнице, надо спешить.       Кепку поглубже. Сигарета. Такси. Сигарета. Больница Хиллингдона.       — Я рядом, Хью. Я рядом, мальчик мой.