Пять месяцев, чтобы влюбиться

16 октября       Мы с Клинтом только что вернулись с фермы и сделали небольшой перерыв (ну, часа в два), чтобы разложить вещи, принять душ и всякое такое, прежде чем выходить к нашим на общее собрание, раз уж оно не экстренное, а плановое. Опять же, мне нужно это время, чтобы рассказать обо всём, что происходило во время этого внеурочного отпуска, за который Наташа нас убьёт, если узнает, потому что получается, что мы отгуляли десять оплачиваемых дней. Но они того стоили.       Ночь с шестого на седьмое мы проспали без задних ног, учитывая нервность и кутерьму предыдущей ночи и тягостную липкость и тягучесть минувшего дня. Но мы условились, что если в первой половине дня не будет никаких новостей или приказов, мы двинем в деревню, оставив координаты только доверенным личностям. Учитывая, что всех личностей на территории базы были Ванда да Вижен, кандидатов в поверенные было мало. О своей идее гульнуть за казённый счёт я сказал Ванде сразу утром за завтраком, снова помотав Клинту головой на волнующий его вопрос, и как я и ожидал, Ванда посмотрела на меня искоса и отметила, что меня тянет на эту ферму так, будто там мёдом помазано. Клинт не мог не вклиниться (интересный каламбур, кстати) в этот разговор и отметил, что там действительно помазано, только не мёдом, а джемом, который виртуозно готовит его жена. Он не уточнил, что бывшая, раз уж мы пока конспирируемся. Ванда только закатила глаза и предупредила, что эта поездочка может выйти нам же боком. Но она, слава Богу, телепат, а не провидец, так что мы не стали нервничать из-за её интуиции и в начале первого, когда всё было по-прежнему тихо, как в морге, полетели на природу.       В первый момент меня окутала и прибила к полу тишина этого места, когда из него пропали дети. Я слышал стрёкот каждого кузнечика и шёпот каждого листа, и эти звуки были так же непривычны мне теперь, как когда в детстве я удивился, впервые услышав гул бомбардировщиков. Клинт сказал, что у городских всегда так, когда они попадают в деревню, и что скоро я перестану обращать на подобные звуки внимание. Тогда мы распаковали вещи и с разбега нырнули в рутину.       Осенью дел было не меньше, чем летом. Надо было навести порядок, утеплить окна, перебрать одежду, почистить дымоход, потому что несмотря на электричество здесь всё ещё был камин, который неизменно грел зимой обитателей. Надо было осмотреть, подремонтировать и смазать на зиму технику, поснимать паутину с углов, вымести пыль из чулана, опять же, на лестнице расшатались перила, потому что старшие дети любили на них висеть. Кроме того было нужно навести порядок в амбаре перед тем, как его запирать почти на полгода, обрезать разросшиеся деревья, унести с реки лодку, собрать поздний урожай и, в конце концов, научиться готовить, потому что впредь нам предстояло делать это самим.       В итоге почти все десять дней прошли в домашних хлопотах, которые в других обстоятельствах взяла бы на себя Лора, так что поездка вышла далеко не увеселительная, хотя по вечерам у нас ещё иногда оставалось сил на пиво, кино и настольные игры. Ну и друг на друга, конечно, тоже. Мы узнали довольно много о прошлом друг друга, такого, что раньше не обсуждалось. Клинт часто выражал сочувствие моему детству, но я отмахивался: кому-то могло быть и хуже. Мы обсуждали свои идеалы семейной жизни и предпочтения в постели, впрочем, ни того ни другого у меня как такового не было, потому что сначала я был слишком мал, чтобы о подобном задумываться, а потом образ жизни заставил думать слишком о многом сразу, чтобы забивать голову ещё и такими пустяками, по той жизни казавшимися не чем иным, как пустыми фантазиями и напрасной тратой времени.       Зато Клинту было чем поделиться. Он обнаружил в себе влечение к обоим полам сразу же, как впервые открыл для себя сексуальность. Подростковая возьня и лёгкие увлечения довольно быстро сменились зрелыми и трезвыми оценками жизни и обстоятельств, и Клинт сделал для себя вывод, что необходимо, чтобы каждый партнёр было самодостаточным, не зацикливался на отношениях и не слишком их лелеял. Ему была нужна гибкость, чтобы изворачиваться по жизни и в любви. Когда же на сцену вышла Лора, он думал, что на этом его метания закончились, но к моменту рождения Купера они уже понимали, что наскучили друг другу, что ошиблись в выборе, но держались друг друга ради сына, при этом будучи самодостаточными, как Клинт и планировал изначально, что позволяло иногда разжигать дремавший уголёк страсти.       Так на свет появилась их дочка, на тот момент у Клинта была уже довольно прочная связь с Коулсоном, у Лоры про запас тоже был какой-то надёжный мужчина, но потом случился Локи, и она по старой памяти, и будучи женщиной с истинно материнскими инстинктами, пригрела Клинта, позаботилась о нём, и это снова их сблизило, они даже на время прекратили свои адюльтеры, но, как уже говорилось, к моменту зачатия Натаниеля всё уже опять было вяло, рутинно и эфемерно. Отношения превратились в деловой договор, который Лора отказывалась расторгать, пока не будет уверена, что им обоим есть куда идти. Коулсону она почему-то не сильно доверяла (наверное, потому что он позволил Локи овладеть Клинтом и чуть не умер от его руки сам).       Так что я появился на горизонте очень кстати, Лора даже упомянула, что рассчитывала на меня с того момента, как Клинт рассказал, что я для него сделал, и отчасти инициировала наречение сына в мою честь. В итоге так всё и получилось, как ей и хотелось, и она была уверена, что у Клинта всё будет хорошо. От этого я испытал какую-то особенную гордость и пообещал себе, что оправдаю оказанное мне доверие и сделаю жизнь Клинта если не молоком с мёдом, то как минимум чем-то очень вкусным и приятным. Поэтому я потакал всяческим его прихотям по устройству дома, помогал даже там, где он мог бы справиться  сам, стоял у плиты с поваренной книгой в руках и с некоторым смущением, но искренним интересом выслушивал о предпочтениях Клинта в сексе.       В первую очередь меня удивило, что Клинт не любит быть активом. Тем более меня это поразило с учётом травматического опыта в плену Локи. Правда, когда я попробовал это упомянуть, Клинт только махнул рукой и сказал, что плохое быстро забывается, зато хорошее каждый раз встаёт в памяти только ярче. Тогда я признался, что понятия не имею, что и как делается, но Клинт успокоил и с улыбкой пообещал, что всё расскажет и покажет. В итоге, в один из первых же дней на ферме я лишился девственности, и Клинт сказал, что, может быть, если мне удастся его достаточно размять, он согласится разок поменяться ролями, чтобы я знал, какое удовольствие ему доставляю.       Дальше мы обсуждали мелочи: позы, места, игры, петтинг и иже с этим. Наверное, я за всю жизнь так много не говорил о сексе, как в те десять дней, зато между нами, кажется, не осталось ни одного неосвещённого вопроса, и теперь можно было смело предпринимать те или иные действия, заранее зная, что они будут встречены с энтузиазмом. В числе прочего я поразился, что Клинт — заядлый романтик и не прочь зажечь свечи, усыпать постель лепестками роз и поесть клубники с шампанским. Хех, если бы ещё наш образ жизни позволял такую релаксацию, я бы сделал мечты явью при первой же возможности. Зато мы ходили гулять ночью, смотрели на звёзды и хрустели первым инеем на траве, замёрзли и отогревались какао и объятьями друг друга.       В сущности, о наших романтических предприятиях в те дни можно рассказывать долго. Суть же такова, что никогда в жизни мне не было так легко, спокойно и приятно. Мне нравилось общество, времяпрепровождение, ритм дня и леность вечера. От этого ужасно не хотелось уезжать, ведь к хорошему быстро привыкаешь, и утешало только то, что мы по-прежнему сможем спать в одной постели. А если всё-таки откроемся другим, то ещё и обниматься у них на виду и вместе готовить для всех завтраки и обеды.       Меня беспокоило только два вопроса. Первый, не изживёт ли себя такая идиллия в слишком короткий срок? Вдруг наступит то роковое мгновение, когда пелена влюблённости с глаз спадёт, и мы осознаем, что испили друг друга до капли и больше выжимать из наших отношений нечего? Что нам остаётся только тонуть в рутине, как в зыбком песке, и время от времени ссориться из-за пересоленного супа или мнимого романа на стороне, пока это не сломает нам психику?       Но как следует об этом подумав и учтя в расчётах наше поле деятельности, я пришёл к выводу, что такая судьба нам точно не грозит, зато передо мной встал вопрос номер два. Мы почти каждый день подставляем себя под вражеские удары и обнажаемся перед опасностью. В других парах один мог бы попросить другого сменить работу или просто быть поосторожней, но у нас нет такой возможности, потому что кто, если не мы? В Мстителях нужен каждый, мы все друг от друга зависим, и если сломается одна шестерёнка, полетит к чертям весь механизм. А это значит, что нам с Клинтом часто придётся видеть друг друга в смертельной опасности и даже на краю гибели. Нам придётся регулярно ссориться из-за того, что кто-то полез на передовую и неоправданно рисковал собой. Возможно, однажды это тоже сломает нам психику. Зато от этого можно будет сбежать в рутину.       Эти размышления, изложенные на бумаге, немного меня успокоили, а потом я пришёл к ещё одному, очень важному заключению. По своей привычке я нёсся куда-то очертя голову, но это ведь было совершенно необязательно. Конечно, будучи кораблём, который впервые зацепился за что-то якорем, я испытывал жуткий соблазн продумать будущее на сто лет вперёд, учесть в нём все возможные эксцессы и вычеркнуть из жизни все неожиданности, но это как минимум невозможно, а если бы и было, то было бы ужасно скучно. Я вспомнил, как хорошо было на ферме, когда с утра формировался примерный план на день, а потом плавал, как доска на волнах, плавно перекатываясь туда-сюда в соответствии с собственными ощущениями и потребностями. А потом наступала ночь, мы ложились спать и догадывались, конечно, что следующий день будет чем-то похож на этот, но не могли о нём знать ничего, пока он не наступал. Так какого чёрта мне бы не жить так и дальше? Это ведь было идеально.       Постановив себе больше никогда не гнать коней и не форсировать события, я ставлю жирную точку и иду к Клинту. Но один план на завтра всё-таки сделаю. Если только не произойдёт ничего экстраординарного, вызову Ванду на ковёр и всё ей о нас расскажу. Клинт пускай потом берёт на себя Наташу, хотя, учитывая, что они с Лорой закадычные подруги, она может уже всё знать, но не подавать виду, как хороший шпион видя, что мы сами ещё не готовы к огласке. Всё-таки, замечательная женщина, и почему её многие не любят? Завидуют, наверное. 17 октября       Пожалуй, надо было сначала рассказать Наташе, чтобы она пришла морально поддерживать Ванду, но сделанного не вернёшь. Реакция сестры на мой каминг-аут оказалась чуть более бурной, чем я предполагал. В первый момент она словно не поверила своим ушам, окаменела и попросила повторить. Раза с третьего, наверное, до неё дошёл весь смысл сказанного, и она впала в истеричное исступление, сопровождавшееся хохотом и попытками доказать мне, что это просто фаза и я, наверное, ошибся, польстился на свободные нравы Америки, но это скоро пройдёт, ведь так? Мне несколько раз пришлось вкрадчиво и решительно объяснить ей, что не так, и что Америка тут ни при чём, потому что эта сага началась ещё в пору моей невинной соковийской юности. В процессе этого обсуждения, хотя Ванда становилась спокойнее внешне, я видел, как всё сильнее напрягались её руки, как всегда, когда она пыталась проникнуть в плохо поддающийся телепатии разум. Я порадовался, что неизменно надеваю глушитель, а то она бы непременно внедрила мне, что таки это всё ошибка и мне нужно любить стройные ноги и большие груди девушек.       Когда попытки воззвать к моему здравому смыслу провалились, Ванда окончательно успокоилась, очерствела и стала пытаться апеллировать к моей совести, мол, как же мне не стыдно разбивать счастливую семью с тремя маленькими детьми, один из которых, между прочим, назван в мою честь, что в свою очередь означает, что меня считали за друга, за хорошего честного человека, — и прочие положительные характеристики в мой адрес. Эту тираду я прервал рассказом правдивой истории семейства Бартон, и Ванда, кажется, окончательно разочаровалась в человечестве. Даже готов поспорить, что если бы эти откровения снизошли до неё в период сотрудничества с Альтроном, она бы не отреклась от него и продолжала бы путь к уничтожению нашей бренной грешной расы. Хотя, нет, что-то я слишком очерняю образ сестрёнки.       Поняв, что аргументы исчерпаны и она проиграла по всем фронтам, Ванда насупилась, сама для себя проговорила несколько примирительных контраргументов в защиту геев и завершила тем, что признала Клинта наилучшей всё-таки партией из всех возможных внутри круга Мстителей. «Хорошо хоть не Старк тебя охмурил, при всём моём нынешнем к нему уважении», — сказала она и попрощалась со мной, испытывая жгучее желание побыть одной. На выходе из кухни, где всё это и происходило, она столкнулась с Клинтом, чуть не подпрыгнула и практически прожгла его взглядом. Хорошо, что и его я с утра надоумил надеть глушитель, а то мало ли, на что она бы его подвигла. Не исключено, что заставила бы вернуться к семье, к большому неудовольствию Лоры, которая была вполне счастлива с новым кавалером.       После завтрака мы с Клинтом решили прокатиться до ЩИТа, во-первых, надеясь застать там Наташу, во-вторых, справиться о здоровье Капитана, в-третьих, поговорить с Мёрдоком о деле Солдата, суд над которым должен был вот-вот состояться, ну и в-четвёртых, отчитаться перед Фьюри в том, как мы живём без кураторов. Речь для большого босса мы заранее готовили по дороге, потому что он вряд ли удовлетворился бы признанием, что мы целыми днями слоняемся из угла в угол, как сомнамбулы, покидаем территорию базы без разрешения и даже не слушаем экстренную волну ЩИТа, по которой передаются сигналы бедствия и свежие сведения, если основные каналы повреждены или захвачены. К слову, к основному каналу мы тоже не подключались уже, кажется, недели две, так что вполне могло статься, что уже никакого ЩИТа нет в помине, зато наступил колоритный такой конец света.       Увы, но нет. Нью-Йорк всё в такой же суматохе, люди всё такие же кретины, агенты всё такие же пчёлки-трудяги, полы и стены всё так же сияют чистотой, и даже Фьюри по-прежнему одноглаз. Выслушал он нас без особого энтузиазма, сказал, что от таких оболтусов больше ничего и не ожидал, и мы должны радоваться, что он не может разослать нас на задания, пока бо́льшая часть команды не у дел. Оказалось, что после инцидента между Тони и Солдатом Старка тоже посадили под домашний арест, за соблюдением которого следил Воитель, а Сокол и Наташа следили за Капитаном, который следил за Солдатом. Дом который построил Джек, никак иначе, только не Джек, а Ник. И не дом, а дурдом.       Получив вольную и напутственный пинок под зад, мы отправились искать Наташу, но вместо неё встретили Сокола. Он выглядел сонным, при себе имел большущий стакан кофе, но завидев нас, тут же достал из кармана фирменную улыбку и жизнерадостность, пожал с нами руки и стал расспрашивать, как у нас идут дела. Ему мы рассказали про наше времяпрепровождение чуть честнее, но попросили не выдавать Капитану, потому что он бы нас точно закопал заживо за такое неповиновение уставу и вообще безалаберное поведение. Сокол дал слово скаута и указал, как найти Наташу.       Она выглядела примерно так же, но в силу характера не стала подделывать жизнерадостность. Мы даже засомневались, уместно ли будет с ней сейчас делиться своими сердечными делами, но Наташа с порога попросила чем-нибудь её развлечь, потому что иначе она умрёт от скуки, и мы решились. Рассказ получился сумбурным и при этом коротким, но когда он завершился, Наташина реакция нас удивила. Всю дорогу она слушала скептически, приподняв бровь, и когда мы замолчали, спросила, нет ли новостей посвежее. Из чего я сделал вывод, что Лора ей всё-таки донесла, но Клинт, видимо, такой гипотезы не имел и кинулся расспрашивать, как Наташа узнала. Оказалось, что я тоже ошибался, и на самом деле заслуженная шпионка постсоветского пространства просто по нашему поведению поняла, что всё так и будет, ещё до того, как мы сами об этом догадались. Да при таком раскладе даже Капитан, может, не удивится!       Вспомнишь солнце, вот и лучик: едва у меня в голове появилась мысль про Стива, он объявился собственной персоной, начал что-то вещать Наташе, а потом завидел нас и накинулся с претензиями к поведению и активности. По его мнению мы были слишком бездейственны, а это играло против нашей команды, поскольку её могли посчитать излишней и расформировать, оставив на вооружении только основной состав Мстителей. Я тогда полюбопытствовал, поддержал ли бы нас Капитан, если бы мы решили объединиться самовольно, и он странно на меня посмотрел, но сказал, что, скорее всего, поддержал бы. Это было приятно слышать, хотя разговор в целом был ни к чему и ни о чём. Тогда я рискнул спросить про Солдата.       «Во-первых, его зовут Баки, — так начал отповедь Капитан, — во вторых…» И понеслось. Я даже не заметил, как с речи о правах и этике он перескочил на юношеские воспоминания, и если бы не Наташина прямолинейность, мы вполне могли бы застрять там до вечера. Но благодаря ей мы всё-таки выяснили, что суд будет в конце октября, что все свидетели уже собраны, что Мёрдок выстроил линию защиты, что процесс с большей долей вероятности продлится несколько дней, и что нам не обязательно торчать там всё это время, а только приехать по графику давать показания, но, конечно, это создало бы хорошее впечатление, если бы на стороне защиты сидели такие уважаемые персоналии, как мы. Я спросил, кто ещё из наших будет в защите, и оказалось, что все, кроме Вижена и Воителя, которые тут были ни при чём, Ванды, которая выступала в роли вроде как независимого эксперта, и, как удивительно (в ковычках), Старка, который переменил решение не участвовать вообще и встал на сторону обвинения.       Собственно, из-за этого и был сыр-бор в Нью-Йорке. При разборе документов Гидры выяснилось, что убийство родителей Тони устроил именно Солдат, и теперь Старк, конечно, был на наёмника озлоблен и хотел отомстить лично, будь тот даже сто раз признан невиновным, но Стив стоял на том, что убийство совершил не Баки, а Гидра, хотя, конечно, и его руками. Ситуация выходила сложная, но так как я на собственном опыте знал, с каким искусством Гидра промывает мозги и подчиняет своей воле, я был настроен решительно выступать в защите. Клинт, понятное дело тоже, да и нам должно было быть грешно манкировать такой простой задачей, в то время как даже Наташа, сама чуть от рук Солдата не погибшая и всегда бывшая его то ли врагом, то ли соратником, всё простила и поняла.       Мы ещё немного поговорили с Капитаном в поддержку Баки и как могли его ободряли, за что Стив, конечно, был очень благодарен и сожалел, что не может сейчас эту признательность как следует выразить, потому что очень устал и даже не может быть уверен, как пройдёт дело. Впрочем, уже когда мы распрощались, Наташа по секрету шепнула нам, что Мёрдок намерен подавать апелляцию столько раз, сколько потребуется, пока не будет достаточно доказательств невиновности Баки, хоть бы даже ему самому пришлось лезть за ними в пекло. Вот такой он был ответственный, честный и неуёмный адвокат. А ещё я слышал, что все его оппоненты, которым удавалось уйти от ответственности при явной виновности, в скором времени встречали расплату в куда менее официальном виде.       Из ЩИТа мы возвращались во второй половине дня в несколько подавленном настроении, и каждый был погружён в свои мысли. Сначала я не заметил, что Клинт взял меня за руку, а когда заметил, в первый момент напрягся, но потом вспомнил, где мы и что мы, и сжал свою ладонь, как бы выражая благодарность за то, что он у меня есть. После этого мы постепенно разговорились, и хотя над нами всё ещё маячила эта мрачная и тяжёлая туча неопределённости, нам удалось оставить её позади, ненадолго притвориться, что её нет, и вдохнуть полной грудью, ощущая радость просто от того, что мы живы и есть друг у друга.       Мы немного погуляли по Нью-Йорку, который оказался куда менее впечатляющим, чем на картинках и в фильмах, пообедали в городе и под вечер вернулись на базу. Встретили по прибытии Ванду, она посмотрела на нас исподлобья, но сказала, что побеседовала с Виженом, и он считает, что она должна нас принять. В доказательство своих слов она нас обоих обняла, но попросила, чтобы мы пока при ней не особо нежничали. Мы посмеялись, но пообещали, на том и разошлись. Вечер потратили на то, чтобы официально переселить меня в комнату Клинта. Почему-то сошлись именно на таком обмене, хотя это было не принципиально. Клинт продолжает настаивать, чтобы я не бросал дневник, так что вот дописываю сегодняшние события, и мы вроде как собрались смотреть «Настоящего детектива». Впрочем, как я уже отмечал, в нашем положении есть определённая прелесть, что во многих ситуациях для нас возможна спонтанная смена планов без малейших последствий, что для человека, всю жизнь жившего графиками и обязательствами, очень и очень приятно. 24 октября       Сегодня Фьюри собрал нас всех у себя в кабинете и торжественно и трагично возвестил, что слушание по делу Солдата начинается завтра. Разумеется, на этом последнем обсуждении Старк не присутствовал, и Фьюри подчеркнул, что если кто-то из нас разделяет его точку зрения, то мы не обязаны поступаться собственными чувствами и убеждениями в угоду коллективной этике. Иными словами, он призывал всех, кто не считает своё участие в процессе добровольным и правильным, пока не поздно, отказаться от дачи показаний.       Я-то отказываться не собирался уж точно, Клинт тоже. Сокол, Наташа и доктор Беннер, который, кстати, последние дни наблюдал здоровье Солдата, тоже подтвердили свою готовность выступать в защиту несчастного. Вижен, будучи искусственным интеллектом, разложил все «за» и «против» с математической точки зрения и тоже пришёл к выводу, что Солдат заслуживает помощи, однако от процесса всё равно остался в стороне, так как никакого вклада внести бы не мог за непричастностью к делу. Ванда со вздохом ещё раз подтвердила своё согласие с помощью телепатии работать детектором лжи. Последним выступил Воитель, сказал, что несмотря на то, что он друг Тони, ознакомившись с материалами дела, он всё же считает Солдата обвинённым напрасно, и как минимум не будет поддерживать сторону обвинения, но и в поддержку подсудимого ему сказать было бы нечего, поэтому он принял решение не вмешиваться в процесс.       В итоге, практически все Мстители, а также административная верхушка ЩИТа (вот ведь удивились все, когда Фьюри заявил о своём намерении выступать в защите!) встали на сторону Джеймса Барнса, и надо было видеть глаза Стива в тот момент, когда мы все собрались в круг и сложили руки. Такой благодарности я не видел, наверное, никогда. Если бы она вырабатывала энергию, её бы хватило, чтобы осветить целый город. Наверное, стоит прожить жизнь и сделать, возможно, в ущерб себе большое доброе дело, чтобы увидеть эту прекрасную, вдохновляющую эмоцию.       До позднего вечера мы пробыли в ЩИТе, заседали в конференц-зале и обсуждали линию защиты, чтобы где надо перехватывать друг у друга эстафетную палочку и пересекаться в показаниях для вящей убедительности. По отдельности у нас всех уже были готовы речи, и теперь мы свели их воедино и отрепетировали вместе с Мёрдоком, который по непонятным нам приметам замечал, когда мы начинали нервничать, привирать или сомневаться. Он помог нам самим поверить в сказанное, и мы расходились с чистой совестью и уверенностью в своей победе. Но на полпути нас окликнул Сокол и предложил не оставлять Капитана на ночь одного. Понятное дело, что он навряд ли смог бы заснуть, но нам удалось его хотя бы уговорить пойти ночевать к нам на базу. В последний момент он всё равно ничем не смог бы помочь Баки, даже побег организовать бы не вышло, зато наедине с собой Капитан наверняка такого бы надумал, что пришёл бы в суд совсем разбитый. К моменту же, когда мы добрались до дома, Ванде удалось как-то незаметно просочиться Стиву в мозг, убаюкать там плохие мысли и убедить его пойти поспать.       Действительно, хотя он продолжал твердить, что не сомкнёт глаз, когда через час Сокол зашёл к нему, Капитан спал, как не спал, наверное, со времён разморозки, крепко и безмятежно. Но мы всё-таки решили, что раз в час кто-нибудь будет наведываться к нему и составили график. Нам с Клинтом удалось выбить себе места под утро, так что сейчас у нас есть несколько часов, чтобы постараться набраться сил, но сдаётся мне, что это мы тут не сомкнём глаз, потому что нервничаем едва ли не больше самого Стива. Утешает, что Брюсу удалось всадить Солдату какой-то транквилизатор, так что он тоже отоспится перед этим жутким испытанием. Я никогда не был особенно религиозен, но сейчас мне хочется кому-нибудь помолиться, чтобы нечто похожее не приключилось бы со мной и Клинтом. 31 октября       Вместо Хэллоуина сегодня — торжество американской справедливости, свободы и конституции. Везде флаги, кажется, будет даже салют, вечерние выпуски новостей пестрят одинаковыми заголовками и фотографиями, и власти опасаются, что рухнет сеть Интернет, потому что новостной поток забит и трафик перегружен: все делятся впечатлениями. Думаю, если по этом дневнику пару веков спустя кто-нибудь будет восстанавливать картину истории, будет легко догадаться, что произошло: Зимний Солдат, самый опасный наёмник в истории, оправдан и восстановлен в правах американского гражданина под своим урождённым именем Джеймса Барнса. И по-моему, он сам ещё не до конца осознаёт, что это значит, а Стив откровенно рыдал, когда огласили вердикт.       Слушание дела, которое предполагалось завершить в три дня, растянулось почти на неделю, потому что сначала два дня выпали, а потом всплыли новые подробности и улики, которые было необходимо обработать и учесть. Но обо всё по порядку.       Наша братия вольных свидетелей, которые вообще непонятно, каким образом причастны к делу, выступала на второй день, и наверное, если бы не моя опрометчивость и горячность, так бы всё и завершилось, причём, скорее всего, не в пользу Баки. А получилось так, что прокурор всё время пытался нас прищучить, сбить столку, исказить смысл сказанного, перебить и обескуражить. Явно, он был нанят Старком, потому что этот гад, который, ах, как неприятно, даже успел начать мне нравиться, сидел там же в зале в своих пижонских тёмных очках и ухмылялся. Под конец моего выступления прокурор уже даже не делал вид, что слушает, и выдвигал какие-то свои надуманные выводы, и тогда у меня кончилось терпение и я воскликнул: «А почему же тогда Старка не судят за создание Альтрона? Хотите, мы посчитаем, какой ущерб был нанесён самим роботом и попытками его остановить?»       Тут уж случилось Вавилонское столпотворение и великий вопль. Все эти чинные, намарафеченные юристы, присяжные, журналисты и какой только толпы там ни собралось накинулись друг на друга со спорами и претензиями, причём на задних рядах дошло чуть не до драки, и на помощь к приставам пришлось звать полицию. Толпу разнимали и разводили, а судья истерично колотил молотком и требовал перенести слушание на завтра. Когда зал немного опустел и толкотня в дверях поулеглась, стали выводить участников процесса. Отвращение к происходящему и чувство собственного достоинства в глазах Баки завораживали.       На следующий день Старка не было, прокурор сменился, видимо, этого добились в высших инстанциях, не исключено, что похлопотал и Фьюри, и хотя новый обвинитель тоже допрашивал с пристрастием, придираться и докапываться не смел. Меня это несколько успокоило и мне удалось довести показания до конца. После меня выступал Клинт, потом ещё несколько человек, и после перерыва на обед мы вскоре свернули слушание. Но вот на следующий день продолжения не состоялось, потому что у подсудимого случился рецидив и всё утро и половину дня он провёл в больничной палате, мечась в бреду и панике. Промелькнуло ненавязчивое предложение признать его невменяемым и закрыть дело, но до суда дошло заключение нескольких психиатров о здоровье Солдата, и пришлось процесс продолжать.       На пятый день подсудимого на процессе не было, впрочем, как и наших ребят, потому что разборки шли между сильными мира сего, которые кидались друг в друга какими-то такими изысканными претензиями, что если бы их перепалки можно было олицетворить камнями, кинутыми в огороды друг друга, то камни эти были бы алмазами. Насколько я понял, эти дебаты разоблачили нескольких агентов Гидры, вскрыли несколько филиалов и вывели следствие на уже упомянутые выше новые материалы дела, так что тридцатое число прошло в разборе и систематизации этих данных, а сегодня утром было объявлено, что настал решающий день в судьбе этого процесса, и совершенно адекватного Баки ввели в зал с высоко поднятой головой.       Выступили последние свидетели. Адвокат и прокурор помахали друг на друга бумажками и пошептались с судьёй. По рукам прошли какие-то фотографии и папки, и наконец пришла пора подсудимому произносить финальную речь. (Прямо Шекспировкая драма, ей богу.) Баки встал, вскинул голову и с чувством стал говорить. Говорил он много, и про страну, и про честь с долгом, и про какие-то житейские мелочи, которые почему-то казались в контексте очень уместными и весомыми, и ей-Богу, мне хотелось слушать его, положа руку на сердце, а потом расплакаться и вскочить на ноги с аплодисментами. Впрочем, оказалось, что я был не одинок в этом порыве, потому что когда Солдат договорил, с задних рядов покатилась волна хлопков, и вскоре рукоплескал весь зал, а Мёрдок довольно улыбался, чем-то похожий в этот момент на кота.       Суд удалился для принятия решения. Я видел, как Стив подошёл к Баки и стал что-то ему говорить. В этот момент Клинт взял меня за руку и прошептал: «Не волнуйся, всё хорошо, мы точно победили». Я не стал спрашивать, почему Клинт был так уверен. Мне самому настолько хотелось, чтобы это оказалось правдой, что уверенность переросла в знание, как если бы во мне открылись пророческие данные и я видел внутренним взором всё будущее как на ладони. В этом будущем всё было прекрасно, и если я ошибался, то я предпочёл бы прожить в этом заблуждении, чем возвращаться к убогой реальности.       Наконец, суд вернулся, и пока выносился вердикт, в зале стояла такая гробовая тишина, что было слышно каждое движение: кто-то поёрзал на стуле, кто-то переставил ногу, кто-то случайно задел соседа локтем. И только после того, как это безмолвие было разорвано ударом молотка, как с треском разрывается в руках ткань, в голове осели гулом слова «признать не виновным».       Что началось дальше — словами не описать. Все хлопали, свистели, визжали, обнимались, кидали шляпы (нарочно что ли их принесли?) и пританцовывали. Я видел сквозь качающийся лес вставших людей, как Стив кинулся к Баки, с которого снимали наручники, а потом обзор мне перекрыл Клинт от порыва чувств впервые поцеловал меня на публике, но я думаю, всем было не до нас, каждый ликовал как мог и был полностью поглощён своей радостью, как будто у него случилось какое-то личное счастье. Впрочем, это удивительное умение людей — сливаться в единый организм перед лицом трагедии, врага, или в момент торжества.       Герои дня направились к выходу. Ближайшие друзья, в том числе и мы с Клинтом, вслед за ними, как почётный караул. Сопровождала нас вся толпа, находившаяся в зале, а поджидавшие у выхода журналисты и «болельщики», кажется, всё знали ещё до нас, как если бы перед оглашением вердикта судья бы выскользнул за дверь и шепнул: «Пст! Ребята! Мы его оправдали, готовьтесь встречать!» Щёлкали камеры, взлетали шапки, размахивали флагами и трясли транспарантами, детей поднимали над головами, из толпы высовывались руки, совавшие нам цветы. Я не видел лиц идущих впереди, но я видел, как с плеч Стива и Баки сваливаются горы, а мне самому хотелось одновременно смеяться и плакать.       Нас встречали машины ЩИТа. Стив и Баки ехали вдвоём, остальных сажали кучками. Мы с Клинтом попали в автомобиль с Соколом, Наташей и Брюсом. Сопровождавший нас агент сказал, что мы все сейчас едем на базу, потому что дальше будут пресс-конференции, и Фьюри за нас всех отстреляется, а нам же, особенно амнистированному Баки и Капитану, нужно отдохнуть. Действительно, хотя все эти дни мне удавалось нормально поспать и поесть, от психологического напряжения у меня теперь было такое чувство, что стоит мне оказаться в горизонтальном положении на чём-нибудь относительно мягком, я тут же засну, и несколько дней вы меня не добудитесь.       По прибытии, мы сразу же растеклись по своим комнатам, и я в самом деле бухнулся на кровать и отключился. Когда пришёл в себя, за окном было уже темно, Клинт дремал рядом, но на часах было всего лишь начало восьмого, и я решил, что было бы неплохо поесть. Я не стал будить Клинта, и метнулся на кухню, рассчитывая перекусить самому и принести что-нибудь с собой, если по пробуждении Клинт тоже захочет подкрепиться. Как же я был удивлён обнаружить на кухне Мстителей почти в полном составе. Не было, опять же, только Старка, и ещё Капитана с Баки, которые, наверное, таки отсыпались по полной. Ещё меня поразила некоторая торжественность собрания: свет горел приглушённый, все стояли и у них в руках были бокалы. Когда я спросил, в чём дело, Ванда протянула один мне и сказала, что они пьют здоровье отсутствующих. «Даже Старка?» — удивился я, «Даже Старка», — ответил мне всегда мудрый и сдержанный Вижен.       Я предложил сгонять поднять Клинта, и остальные поддержали эту мысль. Тот никак не хотел вставать, и мне пришлось до кухни домчать его на себе, но тут уж он оклемался, сначала подумал, что это у него такой сон, но первый глоток шампанского убедил его в обратном и он с двойной охотой тост повторил, а заодно пожелал нам никогда не знать таких бед. Его охотно поддержали. Мы пробыли там ещё пару часов, выпили, закусили, много говорили непонятно о чём, Воитель помянул Хэллоуиновские вечеринки у Старка, но отметил, что нисколько по ним не скучает, и такая семейная, домашняя атмосфера ему куда приятнее. Допив по последнему бокалу, мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись спать. 5 ноября       Дневник подходит к концу, но не успел я порадоваться, что завершу его на радостной ноте, как произошло, казалось бы, нечто совершенно невообразимое. А именно — мы поссорились с Клинтом. То есть выходит, что не успела улечься шумиха вокруг одной несчастной супергеройской парочки (со страниц таблоидов до сих пор не сходят спекуляции об истинной сути отношений Стива и Баки, а серьёзные издания наперебой рассуждают об итогах суда над Солдатом), как на горизонте новый повод для сплетен и домыслов, впрочем, нам с Клинтом повезло, мы не так популярны, как лидер Мстителей и его «бойфренд из прошлого».       Дело было так. Первые два дня после процесса нам всё-таки приходилось присутствовать на пресс-конференциях, участвовать в интервью и выступать на всяких несуразных мероприятиях. У нас был чёткий график, кто и где должен быть и что говорить, но Клинт начал возбухать, что хочет ездить вместе со мной. Я напомнил ему, что о наших отношениях знают только в узких кругах, и всем остальным непонятно такое рвение таскаться всюду чуть ли не за ручку, как Шерочка с Машерочкой, но Клинт надулся уже на меня, сказал, что «меня подводит зрение», и что все знают о наших отношениях едва ли не лучше нашего, а я просто самозабвенный наивный мальчишка, и мы не должны стесняться своей связи и говорить о ней открыто, потому что Америка, свобода и бла-бла-бла. Стараясь не задеть его патриотических чувств, я попытался объяснить, что всё это, конечно, так и просто замечательно, но я не привык к подобной публичности, тем более в таких интимных делах, и мне бы пока не хотелось так открыто светить своей ориентацией и всем демонстрировать, как сильно мы друг друга любим.       Какой там. Клинт — взрослый, казалось бы, человек — нахохлился, как голубь, выдвинул мне какие-то несуразные претензии вроде того, что я не воспринимаю наши отношения всерьёз, что для меня это только игра, что, может быть, он вообще для меня нечто вроде временного развлечения, пока я не найду что-нибудь посущественнее, и закончилось всё поминанием жены, детей, возраста и чуть ли не первородного греха. Я решил не доводить дело до открытой ссоры, кое-как утихомирил своего разбушевавшегося на пустом месте парня и уложил его спать, потому что на следующий день нас снова ждали разъезды и встречи.       С утра Клинт вёл себя превосходно, как если бы осознал свою глупость и хотел наладить мир в доме. Он был вежлив, учтив, слушал меня, а потом очень радовался, что у нас наконец-то совпали графики, и клятвенно обещал, что не выкинет никакого финта ушами. Как же. Взял и в разгар речи о мире, равенстве и братстве поцеловал меня на глазах у всего честного народа, и я слышал, как защёлкали камеры и загалдели журналисты. Я потом нашёл пару фотографий, так вот физиономия у меня на них красная, как свёкла, от стыда. Конечно, тогда у меня была возможность свинтить оттуда и забиться в какой-нибудь тёмный угол, дожидаясь, пока суматоха уляжется, но совесть и человеческое достоинство мне не позволили, так что я мужественно дотерпел до конца конференции, вместо вопросов о политическом курсе ЩИТа вынужденный отвечать, сколько мы с Клинтом вместе, каковы наши далеко идущие планы и что мы можем посоветовать молодым парам.       Тогда я на ходу изобретал какие-то вдохновляющие заявления, но сейчас, для будущих потомков, могу сказать только одно: сидите тихо и не высовывайте носа, на самом деле всем глубоко наплевать, с кем вы завтракаете, ходите по магазинам и смотрите вечером кино. Если кто-то интересуется вами в связи с вашими отношениями, значит, вы настолько скучны, что давайте хотя бы поговорим про вашу личную жизнь, хотя на самом деле она никого не привлекает, а многих — даже отвращает. И это касается не только сексуальных меньшинств.       После изнурительных нескольких часов интервью мы с Клинтом наконец поехали домой, к счастью, у нас было запланировано только одно мероприятие. В пути мы старались держаться дружелюбно, но уже чувствовалось нарастающее напряжение. В итоге, едва мы перешагнули порог, Клинт набросился на меня с претензией, мол, на что я обиделся. Мне пришлось повторить то же, что и вчера. Я спросил, зачем он без предупреждения выкинул этот номер? Почему не счёл нужным посоветоваться? Ведь это касается нас обоих и, между прочим, его детей. Почему ему так важно, чтобы все знали о нас правду, почему он не может довольствоваться тем, что её знаем мы?       Клинт, размахивая руками, совершенно непохожий в этот момент на лучника-снайпера, который может терпеливо и методично часами выжидать цель, объяснил что-то про нежелание быть предметом спекуляций вроде Стива и Баки, насчёт которых в открытую делают ставки, и предпочтение рассказать всё самому, чтобы пронырливые журналюги не возводили мелкие открытия в абсолют и не делали из них скандальных шоу.       Что ж, отчасти я понимал позицию Клинта. Я бы тоже предпочёл, чтобы за ответами пришли ко мне, чем искали их в моём грязном белье. Но я не понимал одного: зачем рассказывать что-то, о чём не спрашивали? Если бы хоть кто-нибудь спросил про мою личную жизнь, я бы я удовольствием ответил, что встречаюсь с самым замечательным мужчиной на свете и надеюсь, что наши отношения будут серьёзными и продолжительными и так далее. Но зачем тыкать людей носом в то, что не представляет для них никакого интереса? Что это за хвастовство? Я, конечно, тоже горжусь Клинтом, но я бы скорее рассказал про его профессиональные достижения, про мастерство, про золотой характер, а не расхаживал с ним под руку и не орал на всю улицу: «Смотрите все! Этот мужчина офигенен, и я с ним трахаюсь!» Теперь я даже понимаю, почему во многих странах до сих пор притесняют ЛГБТ диаспору. Впрочем, я бы точно так же притеснял бы гетеросексуалистов, излишне проявляющих на публике свои чувства.       Ладно, я разошёлся, просто эта тема теперь — моя персональная боль. Больнее только оттого, что после того скандала Клинт ушёл спать в одну из свободных комнат, оставив меня в нашей, где я вдруг почувствовал себя гостем и чужаком, поэтому вернулся к себе. А сегодня утром за завтраком он продолжил этот разговор уже при всех, и я, наверное, никогда так не краснел, даже за Ванду, когда она в детстве не могла попасть по мячу, напросившись играть в футбол с мальчишками во дворе. Клинт всё больше кипятился, а я отвечал всё сдержаннее и тише, остальные смотрели на этот спектакль с некоторым недоумением и доброй долей недовольства: всё-таки, они сюда поесть пришли, а не семейные разборки слушать. Наконец, я не выдержал, встал из-за стола, и сказал, что буду готов продолжить обсуждение, когда Клинт успокоится. После чего отправился на пробежку, с каждым кругом ощущая всё больший вес нарастающего чувства вины, а когда я пришёл к выводу, что неправда на моей стороне, и помчался просить у Клинта прощения, его уже не было. Я отыскал Ванду и спросил, не знает ли она чего, и та с доброй долей презрения ответила, что «мой соколик улетел в гнездо», и я так понял, что она имеет в виду ферму. Твёрдо решив помириться, я пошёл собирать вещи и скоро отправляюсь за ним.       В конце концов, глупо из-за такой мелочи рушить такие многообещающе и приятные отношения. Просто нам обоим надо было действовать несколько иначе, но сделанного не воротишь, осталось только исправить что можно и пока не поздно. 9 ноября       Ну вот, ровно полгода с того дня, как я вышел из комы, и, слава Богу, как феникс из пепла, поднимаются наши отношения с Клинтом.       Вечером пятого я прилетел на ферму и был встречен плотным обстрелом, даже не знаю, как Клинт это сделал. После чего переговоры пришлось вести из кустов, но Клинт почти не слушал и требовал, чтобы я испарился и дал ему побыть одному. Я настаивал, что не уйду, пока он не примет мои извинения и не признает, что мы оба вели себя как кретины, и пригрозил, что буду спать на холодной земле под открытым небом, если потребуется. Клинт не ответил, хотя уже был закат, но к чести его сказать, через полчаса где-то выкинул мне палатку и спальник, пробубнив, что не хочет стать виновником моей смерти от воспаления лёгких.       Спать в ней в одиночку было довольно тоскливо и холодно, несмотря на спальник, зато утром, едва я высунул нос из палатки, ко мне пришёл Клинт, видимо, дожидавшийся, чтобы я проснулся, и хмуро велел мне не дурить и идти в дом. Накормил завтраком и напоил горячим чаем, но больше ни словом со мной не обмолвился. Так мы и просидели каждый в своей комнате до полудня, когда Клинт принёс мне бутерброды и сказал, что «сам ведь ни за что не поем, хоть бы от голода помирать буду». Но после этого он демонстративно ушёл. После ланча он вдруг затеялся что-то чинить в доме, и всё так же безмолвно я взялся ему помогать. Клинт посмотрел на меня недовольно, как если бы я испортил ему отличную игру, но помощь принял, а потом позвал меня вместе ужинать. Правда, на меня не смотрел, ничего не говорил, посуду мыть не дал и спокойной ночи не пожелал.       Весь второй день я пытался оказывать какие-то знаки внимания (приготовил завтрак, выложил ветками под окном «я люблю тебя», отдраил полы и отполировал окна), а потом многократно пытался вызвать Клинта на разговор, но этот недотрога оказался хуже самой заносчивой принцессы из сказок, и тогда я понял, что моё спасение в игре на поле противника. Вечером я демонстративно уехал, прочитав оскорблённую речь про поруганные чувства, и, кажется, это сработало, потому что на следующий день к обеду уже Клинт приехал на базу и, прорываясь через гневную Ванду, попросил меня одуматься и попробовать поговорить снова. С надменным равнодушием я выслушал всё, что он имел сказать, чтобы помучить его напоследок, зато пришёл к нему ночью и стал мириться в духе «Мистера и Миссис Смит».       Сегодня принёс этому идиоту завтрак в постель, мы спокойно сели и ещё раз всё обсудили. Пришли к выводу, что не стоит форсировать события и время непременно всё расставит на свои места. Но, конечно, раз уж мы выдали себя с потрохами, теперь не было смысла особо скромничать, но целоваться на публике я всё равно отказался напрочь. По-моему, держания за руки и чуть более чем дружеских объятий было вполне достаточно, чтобы показать, как нам хорошо вместе.       У меня всё ещё остаётся несколько страниц, и если мельтешить, то я смогу уместить на них ещё пару подобных записей среднего размера, и мне чрезвычайно интересно, что же успеет произойти до конца этого дневника. Впрочем, время так устроено, что теперь события могут начать сыпаться, как снег на голову, а может следующее хоть сколько-то примечательное произойти хоть бы и в следующем году, но мы с Клинтом договорились, что этот дневник я обязательно закрою до сочельника, а в январе начну новый, потому что Клинт уже вроде как присмотрел мне подходящую тетрадку и очень хочет подарить мне её на праздник. (Говорю же, отношения налаживаются, разве что, я совершенно не представляю, что можно было бы подарить Клинту.) 14 ноября       После нашего феноменального примирения (феномен заключался в разбитой казённой лампе и опрокинутой по всей комнате мебели) СМИ запестрели нашими фотографиями и заметками разных размеров и обстоятельности касательно наших отношений. Складывалось такое впечатление, что журналисты интуитивно чувствуют, когда можно начинать распространять ту или иную информацию, зато стоит им получить этот своеобразный карт-бланш, остановить их невозможно. Как только эта вакханалия началась, Коулсон вызвал нас к себе в кабинет и, глядя на меня с ревностью и завистью, попросил нас быть сдержаннее в проявлении своих чувств и не привлекать внимание к гомосексуально-толерантной политике ЩИТа. Мне очень хотелось что-нибудь съязвить, но я вспомнил, что я зрелый человек, да к тому же и так получивший главный куш, а лежачих, как известно, не бьют.       Чтобы как-то удалить нас от эпицентра бури, которая втягивала в себя какие-то посторонние вопросы и фигурантов, Фьюри наконец отправил нашу молодую команду на крупное задание, но подлейшим образом не прикрепил к нему Клинта. Так что тот сидел на базе и куковал, как верная жена, а мы проворачивали первое полностью самостоятельное дело. Капитана с нами не было, потому что он как с писаной торбой носился теперь со своим вернувшимся бойфрендом (давайте будем откровенны, ну не может между ними быть чистая мужская дружба) и оберегал его, будто тот был хрустальным, а Наташа была занята какой-то другой работой и, несмотря на свою многозадачность, никак не могла оказаться на двух разных концах планеты одновременно.       Негласным руководителем выбрали Воителя, так как он явно оказался самым опытным и организованным из нас, а также он был хорошо подкован в вопросах стратегии. План был разработан отменный, изящный, точный и непогрешимый, однако нам его умудрилась сорвать такая непредсказуемая и катастрофическая мелочь, как погодные условия. Итогом прихотей природы стали довольно обильные разрушения в городе, где происходила операция, и несколько человеческих жертв. ЩИТ, конечно, прислал отряд зачистки и пообещал компенсацию пострадавшим, но общественность всё же побурлила немного на тему нашего произвола.       А потом произошла совершенно невероятная и непредвиденная коллизия. До сих пор отмалчивавшаяся миграционная служба вдруг начала возбухать насчёт того, что мы с Вандой проживаем и работаем на территории США нелегально (я даже не сразу поверил, что ЩИТ не позаботился об этом, когда внедрял нас в работу), а Вижен технически вообще не человек, а чуть ли не собственность. Ещё до того, как мы поняли, что это для нас означает и что с этим надо что-то делать, отдел кадров попросил нас не беспокоиться и не паниковать, и хотя этого-то делать мы не собирались, теперь возникло ужасное желание не только попаниковать, но ещё что-нибудь разгромить, потому что кто же так работает, товарищи наниматели?       Но, конечно, на произвол судьбы ЩИТ нас бросить не мог, тем более, что им бы тоже влетело за привлечение к работе нелегальных иммигрантов, поэтому нам помогли оформить заявление на гражданство и посадили готовиться к экзаменам, пока сами они будут оспаривать права и общественное положение Вижена. В этом деле, разумеется, не могло обойтись без Старка, но что-то мне подсказывало, что он предпочтёт не ввязываться в судебные тяжбы, опасаясь, что ему припомнят опять Альтрона, и постарается играть в пользу своего детища. Нам же с Вандой ничего не оставалось, кроме как шлифовать английский и учить историю и конституцию.       Но сегодня этому для меня пришёл конец, потому что Клинт будто очнулся от спячки, в которую был повергнут шоком от такого известия, и сообразил, что гражданство нам не так уж и нужно, грин-карты было бы вполне достаточно. По сути, он был прав, у нас было бы разрешение на работу, вид на жительство, и в свою очередь мы бы превратились в добросовестных налогоплательщиков, и добрая гостеприимная Америка всегда могла бы выгнать нас взашей, если бы мы где напортачили. Эту идею озвучили в ЩИТе, и юристы тут же прошерстили этот вопрос, но то ли из-за заговора в правительстве, то ли из-за чего-то ещё, они могли ходатайствовать только об одном из нас, а второму бы пришлось пройти все круги ада, выбивая заветную бумажку самостоятельно.       И тут на помощь снова пришёл Клинт, причём вогнал в ступор поголовно всех, даже не знаю, кого в большей степени. Его предложение было дерзким, абсурдным и наивным, но при этом совершенно логичным и резонным. А всё потому, что предлагались рука и сердце.       Казалось бы, что может быть проще? Ванда не могла выйти замуж за Вижена, пока не был утверждён его социальный статус, но в Америке, слава Богу, уже почти полгода повсеместно были разрешены однополые браки, и Клинт рассудил так, что если уж мы с ним в отношениях и все об этом знают, то почему бы не закрутить гайки и не узаконить эту связь? Конечно, была бы лишняя гласность, которую так не любит Фьюри, конечно, пресса бы окутала наш поступок каким-нибудь романтично-геройским ореолом, а дотошные службы ещё долго вмешивались бы в нашу жизнь с проверками, чтобы удостовериться, что это не фиктивный брак за ради грин-карты и каких-нибудь плюшек (у однополых пар, тем более с детьми, вроде были какие-то бонусы от правительства), но это было бы самым простым и безболезненным для нас решением проблемы.       Ванда была сначала категорически против и предлагала просто внедрить инспекции что-нибудь такое, чтобы отстали навсегда, но в таких делах на гипноз было лучше не полагаться, мало ли когда его действие даст трещину и сойдёт на нет. Фьюри тоже был не очень доволен перспективой заиметь в рядах лучших оперативников семейную парочку, но сильно не противился, потому что тоже видел в этом выходе некоторые преимущества. Коулсон продолжал молча завидовать, а больше в этом обсуждении никто участия не принимал. Проскочило предложение обратиться к Лоре, вдруг у неё найдутся какие-нибудь возражения, но Клинт в очередной раз напомнил, что она сама нас и свела, и добавил, что так у детей будет двойная страховка в виде новых пассий обоих родителей, которые смогут их подхватить, если не приведи господь с обоими что-нибудь случится.       Даже после таких аргументов Ванда всё равно ещё долго выражала недовольство, пока я не посадил её перед собой и не сказал прямо, что это и моё желание тоже, что я тоже этого хочу, и что я не могу разорваться, чтобы делать счастливыми всех. Ей пришлось сдаться, и она даже согласилась присутствовать на свадьбе. О нашем решении оповестили миграционную службу, и хотя они были удивлены, остались удовлетворены таким исходом. Торжество, если можно было так назвать запланированное подписание свидетельства о браке и скромные посиделки в семейном кругу, назначили на через неделю, и теперь оставалось урегулировать только вопрос с Виженом, но когда прошёл слух, что если дело дойдёт до суда, защиту интересов андроида на себя возьмёт заслуженный Мёрдок, законники как-то всполошились и дело стремительно пошло на лад. 23 ноября       Итак, сегодня я вышел замуж… Женился… Вступил в законный брак с Клинтом, едва не испортив весь церемониал, когда впервые услышал, что второе имя моего будущего супруга — Фрэнсис, и едва не засмеялся. Ну смешное же имя, разве нет? Клинт едва не обиделся перед самым алтарём. (То есть, алтаря не было, мы просто пришли на регистрацию, но я не знаю, как ещё назвать стол письмоводителя.) Поскольку Америка окончательно на всё забила, нашими свидетелями были Наташа и Ванда, и когда мы с Клинтом всё подписали и обменялись кольцами, регистратор ненавязчиво поинтересовалась у барышень, не нужно ли заодно их расписать тоже. Ванда вспыхнула, Наташа только приподняла бровь и предположила, что, может, как-нибудь в другой раз.       На выходе нас встречали остальные коллеги, и все вместе мы поехали обратно на базу праздновать. Так как регистрация была днём, впереди у нас была куча времени, мы никуда не торопились и растягивали вечер, как могли. Кто-то упомянул, что в иных обстоятельствах торжество, скорее всего, дислоцировалось бы в башне Старка, но вспомнив это пафосное, чванливое местечко, я порадовался, что всё сложилось именно так, как сложилось. Домой мы прибыли незадолго до заката (с учётом того, что осенью темнеет рано, было как раз время обеда), и все были очень удивлены ждавшим нас там гостям.       Капитан таки вывел в народ Баки, и хотя тот выглядел потерянным и нервным, он всё же пожал руки сначала нам с Клинтом, желая семейного счастья, а потом всем остальным, как бы закрепляя знакомство.       Честно скажу, сначала я немного нервничал в одной комнате и за одним столом с этим хмурым и молчаливым человеком, на долю которого выпало больше, чем должно было допустить мироздание, но потом пристыдил сам себя, напомнив себе, что да, он через многое прошёл и имеет право вести себя так, как ему удобно, коль скоро это никого из нас не ущемляет. Опять же, он нас боится больше, чем мы его, значит, надо его поддержать.       Я решил рискнуть завести разговор и спросил, помнит ли он, как спас нас с Вандой. Баки очень неохотно ответил, что теперь (он усиленно налёг на это слово) помнит. Ванда, кажется, поняла, чего я пытаюсь добиться, и от себя выразила благодарность за спасение. Баки несказанно удивился, видимо, это было впервые за очень долгое время, когда его за что-то благодарили, и не нашёлся, что ответить. Я заметил, как Капитан, сидевший справа от него, сжал правую ладонь Баки и улыбнулся ему, когда их глаза встретились. Улыбнулся и я, и Ванда, и все заулыбались и Наташа сказала, что несмотря на прошлое, мы все очень рады, что Баки сегодня здесь с нами, и Клинт тут же отметил, что счастлив, что наконец-то выпал повод как следует познакомиться с коллегой-снайпером, и выразил надежду, что рано или поздно им выпадет шанс потренироваться вместе.       Кажется, это окончательно разбило лёд, и разговор постепенно пошёл на подъём, Баки всё ещё тушевался немного, но понемногу втянулся, открылся и даже начал чуточку улыбаться на шутки и добрые слова в свой адрес. Но тем не менее они с Капитаном всё равно уехали первыми, и на прощание Стив с чрезмерной серьёзностью выразил свою глубочайшую признательность нам всем, и особенно мне и Клинту. По его словам, он впервые видел, как Баки улыбается, с тех пор, как снова его нашёл. Я пообещал, что мы всегда рады их обоих видеть и постараемся, чтобы поводов для улыбок было больше.       Ну, а после отъезда пенсионеров празднование развернулось во всю ширь. Так как в подготовке вечеринки участвовала русская Наташина душа, хлебосольства не знали предела и были отменны, а уж какие были развлечения, припомнить страшно. Особенно было весело играть в «Слабо». Интересно, кто-нибудь в день свадьбы пробегал нагишом через весь город с условием остаться незамеченным? Надеюсь, что я всё-таки единственный такой кретин, потому что ощущения не из приятных, даже со сверхскоростью которая априори гарантирует почти полную невидимость для обывателей. А ещё я больше никогда не позволю пьяному Клинту взять в руки лук. Его вызовом было повторить трюк Вильгельма Телля, а кто же лучше исполнит роль подставки для яблока, чем молодой супруг? Я думал, меня кондрашка хватит, или я как минимум поседею, даром что генетика и так поимела меня как могла, одарив белоснежной шевелюрой.       В начале второго нас с Клинтом чуть ли не силой отправили спать, некоторые, не будем показывать пальцем, улюлюкали и желали нам удачи. Так что технически сегодня уже 24-е, но это мелочи, не будем придираться. Не могу сказать, что у меня есть ощущение, что для нас начинается какая-то мистическая новая жизнь, но какие-то изменения в воздухе точно витают, надеюсь, что они будут к лучшему. 30 ноября       Постараюсь эту запись сделать короткой, тем более, что мне нужно вместить её в последние-препоследние страницы этого многострадального дневника. Хотя последнюю неделю в мире происходили кое-какие брожения, я не стал занимать ими место, потому что очень уж мне хотелось завершить этот жизненный цикл в последний день месяца, потому что очень уж мне нравится завершённость во всём. Эти страницы я хочу посвятить подведению итогов этих шести месяцев, потому что они действительно заслуживают внимания и очень важны для меня.       Итак, полгода моей жизни позади. Самое смешное, что их могло не быть, так как моя жизнь прервалась бы. Но судьбе было угодно иначе, и виновник моей потенциальной смерти теперь мой законный супруг. Наверное, у мироздания всё-таки есть какой-то план на каждого из нас, иначе непонятный импульс не толкнул бы меня под пули, и некая высшая сила не вернула бы меня к жизни, когда всё указывало на то, что ей пришёл конец. Я даже не исключаю такой возможности, что тот, кто правил этот бал, готовил нас к этой кульминации с самых начал наших путей, даром что начались они с разрывом в почти двадцать лет. Но я не о том.       Наверное, иногда стоит ненадолго умереть, чтобы осознать, что в жизни гораздо больше важного, чем собственные чувства. Кем я был до того, как спас жизнь Клинта Бартона ценой своей? Если закрыть глаза на тот факт, что почти половину моего земного срока на тот момент я провёл в качестве лабораторной крысы, я был обыкновенным наглым и самоуверенным мальчишкой без малейших понятий об истинных чести и достоинстве. Я купался в своей ненависти и гордости за свои страдания, но оказалось, что есть страдания куда более тяжкие, и что ненависть вовсе не то чувство, которое покоряет города и сворачивает горы.       Наверное, за этим меня и вернули к жизни, чтобы после первого рывка навстречу просветлению я окончательно разобрался в себе и изменил свою жизнь. Я прошёл довольно длинный и тернистый путь от самонадеянного, дерзкого юнца, до взрослого и ответственного человека, способного слушать и слышать, работать в команде, уважать других и принимать верные решения. Хотя бывают ситуации, в которых верного решения нет, но это слишком глубокая философия, а я лишь хочу похвастаться своими достижениями.       Всё-таки, если человек хочет изменить мир, он сначала должен позволить миру изменить себя. Если бы я не вышел из казематов на свет, не открыл глаза и уши навстречу окружающим меня людям и не попытался понять их и пропустить через себя, я был бы неспособен на всё то, на что чувствую в себе силы сейчас. Но я не настолько самовлюблён, чтобы видеть в этой поразительной трансформации только свою заслугу. Даже наоборот, это в большей степени заслуга людей, которые были рядом со мной всё это время. Я перенял по частичке от каждого из них, в свою очередь поделившись с ними частичкой себя, и хотя до семьи нам ещё далеко, я с уверенностью заявляю, что мы друзья, товарищи и никогда не дадим друг друга в обиду.       Ну и наконец, в заключение, хочу сказать, что мне очень повезло в жизни. От неимения ничего, я заимел дом, друзей и любовь. Я говорил, что не хочу бахвалиться своим счастьем, но всё-таки у меня самый лучший мужчина на свете. И если бы мы встретились хоть при сколько-нибудь других обстоятельствах, между нами не было бы того, что есть сейчас. Я не знаю, как это назвать, если не единение душ. Да, наверное, мы всё-таки были предназначены друг для друга, и это даже хорошо, что мы сначала немного побыли врагами, а потом дураками, которых в самые неподходящие моменты подводит зрение. Но теперь мы прозрели. И хотя мы не видим будущего, мы видим настоящее. И даже если в нём много тьмы и зла, в наших силах сделать их давление пусть немного, но меньше. И поэтому наше настоящее — прекрасно.       Прощай, дневник! P.S.: На обложке нового дневника Пьетро, который подарил ему на Новый год Клинт, были изображены герои комиксов Флэш и Зелёная Стрела. Но в этом дневнике всего одна запись. Она гласит: «Сегодня началась Гражданская война».