Пять месяцев, чтобы влюбиться

5 октября       Клинт живёт у Тони и иногда наведывается к нам. Третьего дня явился вдрызг пьяный, махал руками, пугал Ванду и звал меня жить в палатке. Наташа прыгала вокруг него и пыталась до него донести, что у него даже нет с собой палатки, а мучавшийся мигренью Воитель пришёл ко мне и гаркнул, чтобы я уже к нему спустился и дал ему, чего он хочет, только пусть заткнётся. У меня же не было ни малейшего желания контактировать с пьяным Клинтом, и я сидел в своей норке, дожидаясь, пока буря уляжется. Наконец, внизу всё стихло, и ко мне пришла Ванда, сказала, что Наташа вырубила Клинта и требует меня к себе. Я подумал о том, чтобы наскоро набросать завещание, но времени было мало, так что с тяжёлым сердцем я пошёл.       Наташа была мрачнее тучи и смотрела исподлобья. Я даже думал, что она будет отчитывать меня, как мальчишку, но она всё же предложила мне сесть, пусть даже и кивком. К моему удивлению, в первую очередь она спросила, знаю ли я, что Клинт поссорился с Коулсоном. Вот так новость. У меня внутри будто взошло солнце и запели птицы, но внешне я не подал виду, что это как-то меня касается и даже нахально поинтересовался, с чего бы мне вникать в личную жизнь Клинта. Тогда Наташа спросила, знаю ли я о его конфликтах с женой, раз уж я был у них дома практически первым свидетелем. Тут уж я решил не врать и признал, что, действительно, в последний день они из-за чего-то поругались, и поэтому Клинт приехал в город. Добиться от меня подробностей о причине ссоры Наташе не удалось, и она меня вскоре отпустила, задав ещё несколько дежурных вопросов уже обо мне.       Вчера ко мне заходил Капитан, выглядел очень смущённым и пытался выяснить, как мне живётся, как настроение, здоровье и т.д. Потом оказалось, что всё это было прелюдией к просьбе, которую он почему-то считал недостойной, а именно — выступить свидетелем на процессе Солдата, который должен был состояться в следующем месяце. Я очень удивился и поспешил оправдаться, что слишком мало знаю, но Капитан настаивал, говорил, что мне просто надо будет рассказать обо всём, что в моей жизни было связано с подсудимым (даже про незаконную вылазку в за́мок, да-да), и меня отпустят, даже не обязательно будет досиживать до конца слушания, которое тем более ещё и продлится несколько дней. Делать нечего, я согласился, к тому же я знал, что Ванда по-любому будет там, в конце концов, она побывала в подсознании Солдата и может подтвердить, когда он говорит правду. Из любопытства я просил, кто будет адвокатом, но фамилия Мёрдок мне ничего не сказала.       Последние дни Клинт живёт у нас, сидит взаперти и много разговаривает с Наташей и стреляет в тире. Я его не вижу, но слышу разговоры Наташи и Капитана. Стив недоволен поведением Клинта, а я даже не могу за него заступиться, хотя каждый упрёк в его адрес — мне самому как нож в сердце. А после обеда сегодня произошло непредвиденное, Наташа подошла ко мне и тихонько, будто тайком ото всех спросила, не буду ли я возражать, если ближе к вечеру Клинт придёт поговорить. Я удивился, но сказал, что буду только рад. Сейчас уже довольно глубокий вечер, тем более что с наступлением… (С чистого листа, другим почерком.)       Дорогой Пьетро,       Прости, что делаю это так, но я уже давно хотел с тобой поговорить, и мне постоянно что-то мешало, то ли обилие экспертов-советчиков поблизости, то ли собственная слабохарактерность и нерешительность. Мне очень понравилось, как ты нас обоих обозвал трусами, кстати, ведь это сущая правда, и я подписываюсь под каждым словом. Я надеюсь, мне хватит времени написать всё, что я хочу, потому что довольно много его у меня ушло на то, чтобы прочитать твои записи.       Я прямо представляю твою разгневанную физиономию, когда ты читаешь эти строчки. Да, я смиренно и пристыженно признаю, что едва ты выбежал из комнаты на сигнал тревоги, я растерялся, не знал, бежать ли следом или ждать здесь, ведь официально в мои полномочия не входит участие в конфликтах, происходящих на этой базе, её ведь специально вам для этого отдали, чтобы она была совсем ваша, чтобы вы погрузились в атмосферу, научились ответственности, взаимопониманию и работе сообща. Хотя по-моему среди вас Ванда явный лидер. Это хорошо, она чем-то похожа на Наташу.       Я заболтался, а между тем я хотел попросить тебя не слишком злиться и не раздражаться. И если ты дочитал до этих строчек, но в этот момент не несёшься по коридору, чтобы вырванные и скомканные листы швырнуть мне в лицо, у меня есть надежда, что ты дойдёшь до конца, хотя я сам не знаю, когда он будет. Не хотелось бы, чтобы ты застукал меня в процессе, на месте преступления, так сказать. Написание подобных посланий, впрочем, как и дневника, дело довольно интимное, ты должен меня понимать, как автор.       Кстати, я даже не знал, что ты пишешь. И не отнекивайся, это не просто журнал отчётности для мозгоправов, каждая запись здесь — небольшое произведение искусства, они раскрывают твою душу, твой разум, позволяют проникнуть в потаённые уголки твоего сознания и памяти, и там так красиво. Если бы после смерти мы действительно попадали куда-нибудь кроме цинковых ящиков, я бы стоял на коленях перед всеми богами, чтобы выбить разрешение переселиться в тесный мир твоей души. Она так прекрасна, Пьетро, зачем ты её прячешь за этими иголками, доспехами и притворством?       Впрочем, только слепые глупцы купились бы на тот маскарад, что ты на себя напяливаешь. Меня ты больше не обманешь. Ты сдал себя с потрохами, когда кинулся под пули, предназначенные мне, а ведь я был для тебя никто и ничто. В первый момент я даже не знал, что думать. Потом мне было стыдно, что юная и многообещающая жизнь погибла ради моей бренной душонки. Потом мне было больно, я злился, на тебя, на себя, на Альтрона, Старка, Капитана, — на весь белый свет! Это же надо было всем быть такими идиотами, чтобы допустить череду событий, приведших к такому финалу. Мне хотелось взять лук и перестрелять лично всех роботов, наводнивших Соковию, столько во мне было гнева и ненависти, а ещё обиды, что я даже не смогу сказать тебе спасибо, разве что, вытащить тебя оттуда.       Когда мне сказали, что ты, скорее всего, будешь жить, я подумал, что сплю. А потом меня пустили к тебе, и я расплакался. Ванда была там и очень странно на меня посмотрела. Она, кажется, винила меня в твоём ранении и была полностью права. Но потом ей это надоело, она стала меня утешать, и я не заметил, что мы уже рыдали вместе. Как-то так повелось, что братаются кровью. Мы побратались слезами и с тех пор стали верными союзниками, дежурившими у твоей постели. Знаешь, я, кажется, провёл с тобой больше времени, чем с Лорой, когда она была уже на сносях.       И вот утром 9 мая по всем каналам исторические репортажи про победу над фашистской Германией, а в тесной палате госпиталя ЩИТа вышел из комы Пьетро Максимов. Вечером того же дня родился мой третий ребёнок, и у меня просто не было выбора, только назвать его в твою честь. Ты ведь не знаешь, его полное имя — Натаниель Пьетро. И с тех пор я решил, что обоим вам посвящу всего себя. Вы двое заставили меня снова поверить во что-то большее, чем оружие, физическая сила и холодный расчёт.       Всё свободное время, что мне выпадало, я старался посвящать одному из вас. Но появилась одна проблема. Когда Лора сказала, что что беременна Натаниелем, мы уже стояли на краю пропасти. (Кстати, вот тоже у тебя шикарная метафора.) Одному из нас рано или поздно надо было бы перейти на другую сторону, начать жить заново самому и освободить место для расширения другому. Ей всегда есть куда идти. Она из таких женщин, кто не пропадёт. Но эта беременность нас ненадолго сплотила снова, тем более, что мы не могли позволить ребёнку появиться на свет в такое смутное время. Правда, смута всё равно наступила и пришла извне в виде соковских событий, но это же работа, а то — отношения. Мы понадеялись, что всё снова может стать хорошо, но после рождения Натаниеля, несмотря на то, что меня к нему тянуло всеми фибрами души, я понимал, что мне всё меньше и меньше хочется видеть Лору, и всё больше — тебя.       Я не буду лишний раз вспоминать, как это у нас с ней и что получилось. Тем более, что это не о нас с ней, там всё уже кончено, не стоило даже пытаться что-то подлатать. Я хочу поговорить о нас с тобой. Хотя, с твоей стороны мне всё предельно ясно, этот дневник — конечно, не кладезь житейской мудрости, но целый сундук философских очевидностей и духовных красот. Ты прекрасный человек, Пьетро, и мне ужасно жалко, что ты хоть бы и изредка в этом сомневаешься. Мне очень жаль, что в твоей жизни очень долго не было ни одного человека (сестра не в счёт, у неё жизнь тоже была тяжёлая), который бы говорил тебе, какой ты молодец, как много важного, хорошего и полезного делаешь, и как тобой гордятся. Я бы хотел поднять Штрукера из могилы и лично ещё раз свернуть ему шею за то, что он с вами сделал.       Наша первая встреча была, конечно, сумбурной, и много о твоей личности я из неё вынести не смог. В дальнейшем я воспринимал тебя как нахального, самоуверенного туповатого подростка. Но война, даже мелкомасштабная, локальная, раскрывает человека быстрее и красочнее, чем годы изучения под микроскопом. Я вдруг увидел в тебе мужчину, воина, брата, который готов бороться за семью, любовь, родину, идеалы, и я понял, что ты — тоже живое существо, которое может и будет совершать ошибки, и которое обладает достаточно широкой душой и острым умом, чтобы их признавать и стремиться исправить. Я увидел в тебе героя, возможно, даже более сильного, чем каждый из нас. И я говорю не о способностях. Я говорю о духе, и даже у Капитана нет настолько огромного сердца, которое так страдало и было способно на такие подвиги. (То есть, он, конечно, направил самолёт в ледник и всё такое, но… Чёрт, я запутался.)       Пьетро, каждые несколько минут, что мне доводилось провести с тобой, раз от раза вырастали в цене и могли бы стать самой дорогой валютой на рынке. Я даже не хочу здесь говорить что-то о твоём самопожертвовании, это был просто подъём занавеса, за которым шла и развивалась совсем другая история, и куда более глубокая и многогранная, чем та, что происходила день за днём в реальной жизни. Но после этого переломного момента театр вдруг полился в зал, захлестнул его, вырвался за двери и заполонил улицы. Всё встало с ног на голову, всё поменялось местами, и вот уже мои вялые ужимки и прыжки, производимые для поддержания семьи, показались комедией, водевилем, в то время, как всё, происходившее за пределами этих нескольких акров земли приобрело масштабы и драматизм шекспировской трагедии. Хорошо хоть никто не умер.       Я не понимаю, зачем ты скрываешь своё истинное «я». Каждый раз, когда я встречал тебя, я не мог понять, в чём дело: почему я прощался с тонко чувствующим и глубоко мыслящим зрелым юношей, а встречаюсь с твердолобым и тупоголовым напыщенным петухом? Но проходили десять минут, час, два, и петух снова становился тем Пьетро, который каждым словом и улыбкой пронимал до глубины души. И я был влюблён в этого Пьетро, он вызывал у меня восторг, какой испытываешь, видя игру актёров золотого века, нечто возвышенное, великолепное и завораживающее. Я готов был аплодировать стоя каждому взмаху руки и повороту головы и расставался с тобой в уверенности, что узрел ангела, но в следующий раз мне приходилось проходить этот путь заново, и я терялся в догадках, что же происходит?       А потом я подумал, что если это моя особая привилегия? Что если только мне, простому смертному, каким-то немыслимым образом заслужившему благоволение небес, дарована великая честь лицезреть ангела? Говорят, у каждого человека есть свой хранитель. Неужели видеть, слышать и осязать его дозволяется только за какие-то заслуги, которых ты сам не осознаёшь? Ты ведь в самом деле мой хранитель, Пьетро, без тебя меня бы не было, и не было бы этих строк, и относительно счастливой семьи. Что стало бы с моими детьми, не спаси ты мне жизнь? Что бы стало с Соковией? Что бы стало с Мстителями?       Я не преувеличиваю свою роль в этом мире, но каждая мелочь вносит свой вклад в формирование будущего, и страшно даже предположить, как бы его изменило отсутствие такой большой единицы, как человек, пускай сам по себе каждый из нас совершенно незначителен.       Прости меня за патетику, Пьетро, но мысли о тебе неизменно поднимают меня на самый пик духовных высот. Честно, поначалу я надеялся, что это просто похоть, соблазн перед молодым красивым телом, и пытался растратить всю страсть на то, что было мне доступно, на Коулсона, и, кстати, я знал, что ты видел нас в тот день, но ведь я вредный старикашка, мне было слишком любопытно посмотреть, что будет дальше. А было очень интересно.       С ужасом для себя я осознал, что мои чувства к тебе не ограничиваются физическим влечением, что они гораздо глубже, но я не мог быть уверен в их взаимности, равно как и ты, а физическое влечение, которое я в тебе наблюдал, как бы тщательно ты ни пытался его спрятать, всё-таки нельзя считать эквивалентом огромной и всеобъемлющей любви. И с тех пор моя жизнь понеслась по наклонной плоскости. Я раздражал жену, расстраивал детей, злил любовника. Будешь смеяться, однажды я даже по ошибке простонал твоё имя, уже даже не вспомню, как оправдывался. Я решил испытать себя. Посмотреть, как крепки и живучи эти чувства, и те несколько дней в палатке бок о бок окончательно убедили меня, что ты нужен мне. Я решил столкнуть вас с Лорой, подумал, что если ты не сможешь подружиться с самыми дорогими мне людьми (мы ведь остались с ней друзьями, а важнее детей для меня никого нет), то тебе не будет места и в моей жизни, но ты превзошёл все ожидания. Когда мы снова пошли в «поход», все мои мысли были только о том, чтобы не переспать с тобой.       Ты тогда спросил меня о Локи, и это, наверное, спасло положение, иначе я бы поцеловал тебя, и всё полетело бы к чертям. Впрочем, теперь, когда я прочитал твои записи и на все сто уверен, что моя инициатива была бы принята на ура, я жалею об этом. Зато теперь, когда я разговорился так, что, кажется, могу рассказать тебе обо всём, я могу ответить на твой вопрос, что было между мной и Локи. Он звучал немного иначе, но краткое содержание последующего рассказа будет выглядеть именно так, и мне теперь даже интересно, как ты будешь впредь относиться ко мне. Вредному, занудному старикашке, которого сломал какой-то инопланетный гад, не приложив ни малейшего усилия. Когда ты услышишь об этом, будешь ли ты так же меня любить? Хотеть? Сможешь ли ты мириться с моим прошлым и не душить нас обоих презренной жалостью?       Я так хорошо помню момент, когда его посох коснулся моей груди. На мгновение всё замерло, и в следующую секунду я испытал такое ощущение, какое, наверное, бывает, когда засасывает в чёрную дыру. Я будто ухнул внутрь себя, окружающий мир перевернулся с ног на голову и я потерял опору. А потом увидел всё как бы со стороны. И я пытался броситься на помощь, но понял, что не могу толком пошевелиться, как когда ты бултыхаешься в воде и сам себя не контролируешь. Я не отвечал за свои действия, но чувствовал всё, что происходило с моим телом. Я как будто оказался в стеклянном ящике, моё истинное сознание внутри пустоты, в которой холодно и расчётливо крутятся шестерёнки какого-то механизма, который подчиняется одному Локи. Я пытался докричаться до того внешнего себя, разбудить его, заставить опомниться, но тщетно, я был безвольным свидетелем этого кошмара, и мне никогда не было так за себя стыдно.       Самое ужасное было в том, что это заклятие установило между мной и моим мучителем двустороннюю связь. Локи, наверное, о ней не догадывался, иначе не обнажал бы так эмоции. Мне было очень страшно, потому что насколько я ненавидел и презирал его за его поступки, мне было так же его жаль, потому что я увидел всё его прошлое его глазами, и хотя во многом окраска событий в его интерпретации была гротескной и эгоцентричной, я видел эти юношеские метания, одиночество, непонимание и чувство, что ты всё равно не тот, кем хочешь быть. И я думал, если бы только нашлись несколько человек, которые бы заставили его почувствовать себя нужным, любимым, принятым таким, какой он есть, скольких бед бы удалось избежать! Да и как могущественны стали бы те, кто переманил бы его на свою сторону. Но я, наверное, был единственным, кто это осознавал и жалел подлого захватчика человечества, однако я не мог выразить своего сочувствия, а у Локи, в отличие от меня, милосердия не было.       Он часто был в бешенстве. Идя в услужение Таносу, он явно искал в нём отцовскую фигуру и пытался ему угодить так, как когда-то Одину, но получал всё те же недовольство и разочарование. Он готов был рвать и метать, несколько раз он разносил вдребезги едва налаженные устройства Селвига. Он издевался над своими рабами как мог, давил на все их больные мозоли и подвергал их самым страшным испытаниям, кидал на растерзание собственным страхам. Меня пугало только одно: если он видит самое наше нутро, значит, он знает про мою семью, а ведь о ней не упоминалось ни в одном файле, о ней не был осведомлён никто кроме Фьюри, Коулсона и Наташи. Я даже боялся представить, что будет, если Локи решит сыграть на моём страхе.       Он решил. В очередной раз будучи на взводе, он метался, как лев в клетке, у меня перед носом, ругался на чём свет стоит (под воздействием гипноза мы все понимали его родное наречие), а потом ему, видимо, захотелось выпустить пар, он злорадно посмотрел на меня и приказал отправляться и убить собственных родных. Он хотел посмотреть, как я поведу себя, выйдя из-под заклятия и увидев содеянное. Я не знаю, каких богов надо за это благодарить, но в этот момент меня охватил такой ужас, что мне удалось вырваться из плена, и я буквально на коленях, совершенно осознанно обещал сделать всё что угодно, только пусть Локи не трогает мою семью. Он смотрел на меня с презрением и отвращением, как на таракана, а я тем временем сулил ему весь ЩИТ, любые секретные материалы и технологии, смерть любого из Мстителей, даже самого Фьюри, но только не моя семья. И мне не было стыдно за это предательство. Не стыдно даже теперь.       Но всё это Локи не интересовало. Это он мог получить от меня, стоило ему снова меня заколдовать. Он хотел видеть унижение и смирение того меня, который мыслил и делал выбор. И он выбрал самый банальный, тупой, грязный и затасканный, но всё ещё действенный способ сломать меня. Он превратил меня в игрушку для секса, если это можно было так назвать. В первый раз он просто поставил меня на колени и заставил ему отсосать. Всё было быстро, резко и механически. После этого он вернул заклятье и выгнал меня. Но с тех пор каждый раз, как ему было нужно выпустить пар, он вызвал меня, расколдовывал и принуждал к сексу, напоминая, что я делаю это ради жизни своей семьи. Раз за разом он становился всё смелее, грубее и изощрённее, но если бы это выражалось только на делах, это было бы полбеды. Он говорил, и говорил, что самое ужасное, правду. Заставлял меня слушать собственные мысли, тайны. Иногда становится стыдно, когда сам себя ловишь на какой-нибудь нехорошей мысли, и заставляешь себя отвлечься на что-нибудь другое и об этом больше не думать. А тут тебе твою собственную дрянь скармливает посторонний человек, сам мерзавец каких поискать, и ты не можешь её выплюнуть, заткнуть уши, чтобы не слышать, притвориться, что всё это ложь, преувеличение или неверная трактовка.       В умелых руках Локи передо мной обнажилось всё моё гнилое нутро. Всё плохое, что, я знал, во мне было, в его интерпретациях, с метафорами и олицетворениями, приобрело чудовищные размеры. Все изъяны, что во мне были, собрались в единое целое и обратились Левиафаном, готовым меня сожрать. И каждый раз, когда эти часы увеселения Локи заканчивались и он снова накладывал на меня заклятие, моё тело послушно одевалось и возвращалось к работе, при том, что у меня могли быть вывихнуты пальцы, могло быть разбито лицо, а о том, как Локи изощрялся с магическими секс-игрушками, я даже не хочу вспоминать. Но моему телу было всё равно, оно ничего не чувствовало и не воспринимало, и было окружено другими такими же тушами.       Но моё недремлющее сознание, запертое внутри самого себя, не переставая варилось в этом бульоне унижения, ненависти, презрения и отвращения, и оно догадывалось, что в остальных рабах Локи тоже теплится такая искорка жизни, которая перемигивается с моей, видит, что творится на самом деле, и одновременно жалеет меня, но при этом боится и стыдится. День ото дня мне казалось, что-либо моё отчаяние снова сломает печати колдовства и я покончу с собой, либо сознание внутри меня угаснет и я окончательно превращусь в марионетку.       А потом всё закончилось, в мгновение. Я помню, как дрался с Наташей, и мне было уже сильно всё равно, убьёт ли она меня, или моё тело – её. Но удар пришёлся мне в голову, и поглотившая меня когда-то бездна изрыгнула меня на поверхность. Я вдохнул полной грудью, как утопленник, возвращённый к жизни, и ненадолго всё, что творилось со мной внутри этого ада, померкло, оставив лишь удивление и недоверие к реальности. Я даже не сразу смог поверить, что всё взаправду, что это не очередная шутка Локи.       Первый медосмотр у меня был короткий, никто не стал вдаваться в подробности минувших событий. Они убедились, что я надёжен и дееспособен, и вернули меня на поле. Им были слишком нужны люди. Пока мы все вместе боролись с инопланетным вторжением, во мне притупились ужас прошлых дней и страх перед тем, что будет, когда меня заставят о них поведать. Во мне была жива лишь ненависть к Локи, жажда отмщения, и с каким же упоением я выпускал стрелу за стрелой, испытывая почти физическое удовольствие от смерти каждого врага. С должной долей скромности считаю, что внёс достойный вклад в нашу победу.       А потом началось. Рапорты, собеседования, диагностики. Когда мне сказали, что я должен буду рассказать в подробностях всё, что со мной было под властью Локи, я чуть не сошёл с ума. Ты видел, как реагировал поначалу Зимний Солдат на расспросы о прошлом? Я был тогда немного похож на него. Я замкнулся в себе и ощетинился. Я сказал, что они могут сажать меня в тюрьму, но я не скажу ни слова. Тогда ко мне пришла Наташа, и постепенно убедила меня с ней поделиться. Ты бы видел жалость ко мне и ненависть к Локи, смешавшиеся в её лице. Потом я говорил с Фьюри и нашим психологом (да, с той же, что вела твоё дело). И когда первичная боль и тошнота при воспоминаниях притупились, как-то дошло до того, что я обсудил это с Коулсоном. Но Лора никогда не знала подробностей. Знала, что со мной жестоко обращались, но ни одной детали.       Когда вся эта официальная волокита закончилась и я вернулся домой, я с первой минуты ощутил отвращение к человеческому телу. Мне было неприятно любое, даже самое лёгкое прикосновение, и на какое-то время я даже поверил, что своими издевательствами Локи сделал из меня импотента. Но время шло, день сменялся днём, а ночь — ночью, я стал подпускать людей к себе всё ближе, вскоре снова начал играть с детьми и обнимать жену, но в постель первым всё равно лёг с Коулсоном. Ни в коем случае мои чувства к нему не были сильнее, чем к Лоре, но я хотя бы мог быть уверен, что если я взбрыкну, он сможет меня удержать. И хотя первый раз был неловким, дёрганным и заплаканным, после этого всё пошло на лад, но в наших отношениях с Лорой всё равно чувствовалось охлаждение. Мне как будто хотелось отмести всё, что уже было у меня до того кошмара, и начать заново, чтобы можно было притвориться, будто его и не было.       Но вот какая интересная штука. Хотя с тобой я мог бы так и поступить, я испытал почти физическое отвращение при мысли, что у меня от тебя будет какая-то тайна, пусть даже такая ужасная, о которой лучше бы и не знать. Но ты рассказывал мне о себе, кажется, всё, а теперь я ещё и позорно, без разрешения влез в твои самые сокровенные мысли в этом дневнике, — мне показалось, что будет честно рассказать тебе всё о себе и оставить тебе право решать, нужен ли тебе человек, который держит в шкафу столько скелетов, изменяет жене (правда, уже почти бывшей) и заглядывает в чужие личные вещи.       Мне хочется смеяться и плакать. Как ты этого добился, славянская твоя физиономия, что я тебе как на духу выложил во всех почти подробностях самую нелицеприятную свою историю, которую даже начальству рассказывал через силу, а от жены утаил? Что ты делаешь со мной, а главное — какими силами, что мне хочется свалить на тебя все свои горести и разочарования, повиснуть у тебя на шее и позволить нести себя по течению под полную твою ответственность? Казалось бы, человек, которого однажды лишили всякой воли, должен избегать повторения такого опыта, но нет, тебе я хочу отдаться без остатка и позволить всецело взять на себя ответственность и принятие решений. Это, конечно, тоже не с лучшей стороны меня характеризует, я же старше тебя, у меня дети, я должен быть взрослым мыслящим человеком, но ты совершил одну оплошность. Ты дал мне почувствовать, что с тобой я в безопасности, и теперь тебе придётся за это расплачиваться, если только твоей реакцией на всё это не станет швыряние разорванной бумаги мне в лицо, мат и хлопанье дверьми.       Впрочем, если ты дочитал до сюда, я всё-таки надеюсь, что до этого не дойдёт. Что ты хотя бы холодно и сдержано скажешь, как разочарован во мне и не желаешь больше иметь со мной ничего общего. А потом сожжёшь это письмо вместе с дневником, чтобы они ненароком не попали ни в чьи недоброжелательные (или чересчур заботливые) руки. Но я всё-таки хочу надеяться, что в тебе столько добра, благородства и сердобольности, сколько я их увидел в твоём поведении и твоём же дневнике.       Ты прекрасный человек, Пьетро. Я это уже говорил, но готов повторять снова и снова, пока осознание этого не вытеснит в твоей голове любые другие представления о себе. Твоей сестре несказанно повезло, что ты у неё есть. Сдаётся мне, люди, которым посчастливилось попасть в радиус действия твоего тепла и света, самые счастливые и беззаботные на свете. Ты украшаешь своим присутствием любое место на планете. И тот, кто желает присвоить тебя безраздельно себе — негодяй и преступник, покусившийся на мировое сокровище. Что ж, получается, я преступник, хотя с преступностью всю жизнь боролся.       Я не знаю, что будет дальше. Мы можем в любой день умереть, а ещё после развода, который я получу уже в конце месяца, у меня останутся трое детей на совместной опеке, за каждого из которых мне придётся платить алименты. И если говорить честно, то кому нужен такой мужик? Такие обычно коротают остаток холостяцкой жизни в бардаке и затхлости, ни на что не имея сил и ни к чему не питая интерес. Для таких не может быть ничего хуже, чем влюбиться: что он может дать новой пассии, когда на нём висит прежняя? Как с такими условиями жизни он может рассчитывать на взаимность? Так что мне очень не повезло, что я в тебя влюбился. И если после всего этого ты всё ещё рассчитываешь ответить на мои чувства взаимностью, ты полный придурок. Но я хочу, чтобы ты знал, если ты всё-таки решишь стать украшением моей довольно печальной и бесперспективной жизни, я брошу к твоим ногам весь мир и сделаю всё, что ты мне прикажешь. Ну, кроме разве что убийства семьи, но что-то мне подсказывает, что ты с удовольствием примешь моих ребятишек как своих, ведь так? 6 октября       Я даже не знаю, с чего начать. Вчера столько всего навалилось, да к тому же случилось очень быстро. Под вечер ко мне действительно приходил Клинт, он выглядел довольно несчастным и запутавшимся. Его приход застиг меня врасплох за написанием очередного отчёта, но я даже не успел встать и закрыть дневник, как раздался сигнал тревоги, и я умчался на место сбора, так и забыв ежедневник на столе. Конечно, на место я прибежал первым и тут же мысленно огрел себя по лбу за несообразительность: мог бы прихватить с собой Клинта или добежать сначала до Капитана с Наташей и спросить, в чём дело, а вместо этого я очутился один в тёмном холле с ощущением себя полным идиотом. Правда, почти следом появились Вижен и Ванда, он принёс её на руках, и я даже успел отметить про себя недовольство их открытым выражением близости, но тут же нарисовался Воитель, за ним — Сокол, наконец, прискакали наши боссы, призывали сохранять спокойствие и пытались выяснить, что происходит.       Оказалось, что кто-то незаконно проник на территорию (опять), и мы в ночи носились по периметру обшаривая все кусты. Наконец, кого-то засёк Сокол, но пока мы неслись на помощь, он уже успел схлопотать затрещин от нашего незваного гостя. Какого же было всеобщее удивление, когда Капитан опознал в нарушителе адвоката Мёрдока. Ещё больше мы (вернее, я, но предполагаю, что остальные тоже) удивились, когда выяснилось, что наш посетитель слепой. Сокол разумеется сгорел со стыда, во-первых, потому что атаковал официальное лицо, да к тому же инвалида, и во-вторых, потому что схлопотал от инвалида, — вот такой замкнутый круг.       Капитан, будучи хорошим хозяином, принёс свои извинения, хотя выразил недоумение, зачем Мёрдоку понадобилось проникать на базу через какие-то задворки, привлекая внимание охраны. Тот объяснил, что за ним кое-кто следил, и ему пришлось запутать следы, чтобы не подставить нас. Чтобы избежать расспросов, он поспешно заявил, что пришёл он по очень важному делу. Этим делом оказался побег Солдата и порыв Тони найти его самостоятельно. В процессе пострадал Коулсон (я порадовался, что не стал брать с собой Клинта), весь ЩИТ был на ушах, а так как доктор Беннер всё ещё отказывался участвовать в оперативной работе, а до Тора было так просто не достучаться, вся надежда была на нас.       Не теряя ни секунды, Кэп отдал приказы, я сгонял за снаряжением для команды, и мы рванули с низкого старта спасать Нью-Йорк от новой волны разрушений, а Старка и Солдата — от смертоубийства. У меня была мысль по дороге заскочить оповестить Клинта о происходящем, но с моей скоростью секундное промедление в принятии решения избавляет от необходимости его принимать. Так что я пролетел насквозь через всю базу, присоединился к ребятам и мы отправились в путь. Из любопытства я рискнул спросить у Капитана, за что Старк так взъелся на Солдата, но Стив только сжал зубы и пробубнил что-то про «старые счёты».       Когда мы прибыли, драка была уже в полном разгаре, при этом Старк проявил просто-таки рыцарское благородство и сражался только в части костюма, чтобы уровнять силы. Когда же мы попытались их разнять, он вызвал свою армию роботов, крикнул нам не вмешиваться не в своё дело и продолжил мутузить едва за себя отвечающего беглеца. Впрочем, если бы исполненный ненависти взгляд был смертельным оружием, Старк бы мгновенно проиграл. В попытках пробиться через кольцо роботов, нам удалось локализовать очаг сражения на Таймс-Сквере, и общими усилиями мы сумели открыть Капитану проход внутрь оцепления, после чего ряды роботов снова сомкнулись, и что происходило во внутреннем круге мы не видели, слишком поглощённые собственными проблемами.       Не знаю, сколько бы это продолжалось, если бы, как всегда в критический момент, с неба не спустился Фьюри с целым кордебалетом спецназа. Те взяли на себя роботов, а Фьюри пошёл разнимать враждующие стороны. Зрелище было довольно плачевное. Побиты и измотаны были все трое, но Старк ещё и валялся с простреленным плечом, а Солдат почти рыдал над Капитаном, который лежал довольно безжизненно. Фьюри распорядился грузить всех, и через несколько минут мы уже были в госпитале. Старка заштопали так, как будто ничего и не было, а Капитан едва выжил. Что именно произошло, оба рассказывать отказались, равно как и говорить друг с другом. Солдата с очередным рецидивом водворили в изолятор, и он постоянно повторял какие-то разрозненные фразы, не имевшие для слушателей никакого значения. Нас тоже бегло осмотрели врачи, Фьюри стряс рапорты, оставил при себе Наташу, а за нас ответственным назначил Воителя и отправил домой.       Я был весь в тревогах и мыслях, когда сообразил, что мы отсутствовали всю ночь, что приближается рассвет, и что Клинт наверняка уже ушёл, а это значит, что запал поговорить снова пропал на неопределённое количество времени, а ведь он мог прийти с намерением сказать что-то очень важное! У меня, конечно, не было ни малейшей догадки, о чём именно могла бы пойти речь, но это не могло быть что-то обыденное, раз он так серьёзно подготовился и даже назначил встречу через Наташу.       Каково же было моё удивление, когда по возвращении я обнаружил его спящим в кресле у себя в комнате. Он мирно храпел, запрокинув голову, свернувшись калачиком, и выглядел милым и беззащитным, как котёнок. Моим первым рефлексом было перенести его на кровать и накрыть тёплым пледом, но потом я решил, что всё равно он наверняка проснётся, как только я до него дотронусь, поэтому я тяжело вздохнул и потрепал Клинта за плечо. Он крайне неохотно разлепил глаза, но увидев меня, будто сразу пришёл в себя и довольно резво вскочил. Взволнованно и сбивчиво он принялся расспрашивать, что произошло и все ли в порядке, и я довольно обстоятельно рассказал обо всём случившемся. Клинт многократно проклинал порывистость Тони и сокрушался, что не был там.       В конце рассказа он выразил глубочайшее сочувствие Капитану и понадеялся, что тот скоро поправится, и что дело Солдата тоже пойдёт на улучшение. Клинт пожелал мне спокойной ночи, попрощался и собрался уходить, но я всё-таки не смог удержаться и спросил, зачем он изначально хотел встретиться. Клинт очень странно на меня посмотрел, как если бы я затронул неприятную для него тему или раскрыл постыдную тайну. Но этот взгляд быстро прошёл, Клинт сонно улыбнулся и сказал, якобы не было ничего особенного, просто хотел обсудить кое-что личное и важное, но теперь уж, конечно, было не до этого, когда разворачивались такие грандиозные и крупномасштабные события.       Он попрощался ещё раз: «Завтра увидимся, надеюсь». Меня не покидало ощущение, что с Клинтом что-то не так. Я видел его в довольно разнообразных состояниях, но здесь явно было что-то необычное, какая-то тайная. Быть может, что-то произошло с ним особенное, а может, он как раз хотел поделиться большим секретом и это предвкушение снедало его изнутри. Я постарался не думать об этом и из последних сил схватился за дневник, намереваясь закончить начатую запись, и был поражён обнаружить, что в мою рукопись кто-то внёс свой вклад. Правда, ещё до того, как я начал читать, я сразу решил, что это написал Клинт, и что он прочитал все мои заметки.       Чувствуя, как бешено колотится от страха и неизвестности, которая вот-вот разрешится, сердце, я погрузился в чтение, и если на первых строчках я лишался дыхания и иногда хмурился, под конец — комкал от гнева бумагу, плакал, но при этом улыбался, от счастья, разъедающего душу, будто кислота. А ведь я думал, что забыл каково это — плакать. И уж тем более я был до сих пор уверен, что никогда не узнаю, что такое счастье взаимной любви. На меня напало непередаваемое беспокойство. Я чувствовал жизненно необходимую потребность двигаться, действовать, перемещаться и что-то предпринимать. Ещё до того, как я отдал себе в этом отчёт, мои ноги уже несли меня по направлению к комнате Клинта, а с учётом моей скорости, времени, которое я затратил на дорогу, как раз хватило, чтобы прийти к заключению, что это решение было самым логичным в данной ситуации. Что могло быть закономернее, чем соединение двух влюблённых, после взаимного, пусть и опосредованного, признания?       Я затормозил перед самой дверью в нерешительности, как если бы на меня в последний момент вылили ушат холодной воды. В конце концов, на часах было почти шесть, и этой ночью ни один из обитателей базы не сомкнул глаз. Любовь или нет, а будучи нормальным здоровым человеком, Клинт наверняка уже видел седьмой сон к моменту, когда я примчался к нему. Будить его сейчас казалось мне в высшей степени невежливым, в конце концов, даже объекту обожания дозволено не всё, но почему-то мне казалось, что Клинт был бы рад увидеть меня и услышать вердикт в свою пользу. В конце концов, могли бы лечь спать обратно уже вместе.       Размышляя в таком ключе, я несколько раз заносил и опускал руку, собираясь постучать и передумывая. Ко всему прочему я заметил, что в порыве потрясения вырвал из дневника последние страницы, на которых расписался Клинт. (Кто бы мог подумать, что у мало образованного человека физического труда будет такой красивый и аккуратный почерк?) Неизвестно, сколько ещё продлились бы мои мучения, если бы дверь не открылась сама и на пороге не возник Клинт. Почему-то мне бросилось в глаза, что он был в пижаме и бос. Он смотрел на меня со смесью ужаса и любопытства, а ещё он почему-то выглядел запыхавшимся, как если бы это он пронёсся за мгновение через несколько коридоров и лестничных пролётов.       И вот мы смотрели друг на друга в упор, силясь перевести дыхание и совершенно не зная, что в такой ситуации принято говорить, если только у неё имеются прецеденты. Я взял себя в руки первым, поднял вырванные листки повыше и пробормотал на их счёт что-то невразумительное, но достаточное, чтобы завязать беседу. Клинт смущённо улыбнулся и неопределённо махнул на них рукой: «Я надеялся, ты хоть до завтра отложишь». Я ответил, что на тренировках нас не зря учили быстрому реагированию в нештатных ситуациях. Улыбка Клинта стала ещё смущённее и явнее. «Что мы теперь будем делать?» — спросил он.       Я запнулся. Я совершенно не знал, с какими конкретными намерениями, при всей кажущейся логичности действия, помчался среди ночи к нему в комнату. Я вообще не знал, что делают в подобных ситуациях. Давайте будем откровенны до конца, в свои 25 я даже ни разу не целовался. Наверное, у меня проскочила именно эта мысль, потому что следующее, что я помню, это то, что я целовал Клинта, притом так страстно и жадно, как пьёт путник, без капли воды скитавшийся по пустыне.       А дальше всё произошло довольно быстро и сумбурно. Как если бы открылась плотина сомнений, предрассудков и запретов, и на волю хлынули застоявшиеся чувства и непреходящее напряжение. До того нам обоим приходилось как-то себя контролировать и ограничивать в проявлении эмоций, мы едва ли друг к другу прикасались, потому что даже у друзей есть свои границы дозволенного. Теперь же нам стало доступно такое, о чём бы никогда не догадались друзья, теперь можно было, казалось, всё, и мне хотелось ощупать и попробовать на вкус каждый миллиметр тела Клинта. Он будто прочитал мои мысли в разгаре нашего хищного поцелуя и, разорвав его, схватив меня за кофту, втащил в комнату и захлопнул дверь. Дальше не было ничего проще, чем прижать его к стене и продолжить целовать, отбросив исписанные листки, ладонями скользить по плечам, груди, талии и бёдрам.       Клинт не терял времени даром. Снова ненадолго прервав поцелуй, он с нас обоих снял футболки, притом одновременно — вот уж ловкость рук и никакого колдовства! После этого у меня ненадолго перехватило дыхание, когда я увидел его совершенное тело в такой близи, более того, я мог протянуть руку и дотронуться. Робко и благоговейно я пробежал кончиками пальцев по торсу Клинта, и он шумно втянул воздух через зубы. Я испугался, что сделал что-то не так, но Клинт сказал, что просто боится щекотки. Тогда я дотронулся до него более уверенно, и от моих ладоней, обхвативших его рёбра так, будто они были заточены друг по друга, по каждому нейрону пробежала волна электрического тока, поднявшего дыбом волосы и заставившего до того колотившееся сердце замереть и пойти снова, уже медленнее, с гулкой отдачей.       Я снова целовал Клинта. Прижимал его к себе так близко и так крепко, что мне казалось, я смогу сломать его. Впрочем, Клинт, кажется, не возражал, и когда я нерешительно, будто на пробу, припал губами к его шее, он сладко охнул и зарылся пальцами в мои волосы. Это было одно из самых приятных ощущений в моей жизни, и я стал целовать шею Клинта с большими уверенностью и напором, и по мере того, как рос мой пыл, становилась сильнее хватка его руки, а когда я экспериментально провёл большими пальцами по его соскам, Клинт простонал, запрокинул мою голову и поцеловал меня сам, свободной рукой дотянувшись до моих брюк и расстегнув их.       Я плохо понимал, что делаю и что надо делать. Но руками я обхватил ягодицы Клинта, а потом довольно бесцеремонно стянул с них пижамные штаны, с упоением сжимая пальцами упругую плоть. Клинт тоже помог мне выбраться из брюк, спустив их вместе с бельём, и когда мы с ним оторвались друг от друга, чтобы сделать шаг из кипы одежды у наших ног, я впервые обратил внимание, что у нас обоих уже стояло во всю силу, и у меня почти буквально потекли слюнки при виде достоинства Клинта. Я понятия не имел, что делаю, но знал, что хочу это сделать. Как по команде я грохнулся на колени, положил ладони на бёдра Клинта, чтобы удержать и его и себя, и припал губами к его стволу. Надо мной Клинт издал гортанный стон и его рука вернулась ко мне на голову, и я продолжил покрывать поцелуями его член, сходя с ума от мускусного запаха пота и возбуждения. Мне захотелось узнать, каков он на вкус, и я несколько раз провёл по всей длине языком, как если бы наслаждался мороженым или леденцом. Клинт крепче схватил меня за волосы и его стоны сменились шумным дыханием, и я окончательно осмелел и взял его член в рот, насколько глубоко смог.       Клинт будто захлебнулся воздухом и подался бёдрами мне навстречу, но я его удержал. Немилосердно сжимая пальцы, я не давал ему двигаться, и сосал в своё удовольствие, как если бы это было самое лучшее занятие на свете. Впрочем, не скрою, хотя это был первый минет в моей жизни, я довольно быстро приноровился. Наверное, шутка в том, чтобы не пытаться прыгнуть выше головы и делать всё в удобном для себя ритме, и тогда партнёр тоже сможет расслабиться и получать удовольствие. Клинт вскоре ослабил хватку и обмяк в моих руках. Ради интереса, одной я попробовал поиграть с его яичками, и это вызвало почти хнычущий стон. Я ласкал и дразнил Клинта, пока не довёл его до исступления, и когда он был уже на грани, будучи не в состоянии говорить, он похлопал меня по плечу, предупреждая, что скоро кончит, но это вызвало у меня ещё больший энтузиазм, и я продолжил отсасывать ему, пока мне на язык не упали первые горькие капли спермы. Я принял всё до конца и проглотил, хотя, буду откровенен, вкус у семени не самый приятный. Потом я поднял глаза на Клинта.       Он смотрел куда-то в потолок отсутствующим взглядом и разрумянился, как ребёнок зимой. Он выглядел так прекрасно, что я не выдержал — встал и поцеловал его, будто возвращая к жизни. После этого довольно долгого поцелуя Клинт спросил, осипшим голосом, чего я хочу. Поскольку, я не знал, как далеко Клинт был готов зайти и какие у него собственные рамки, я ответил, что хочу всего, что он мне даст. Тогда он снова меня поцеловал и вслепую довёл до постели. Разместив меня поудобнее на подушках, Клинт с коварной улыбкой стал целовать моё тело, пока не добрался до члена и не заглотил его до основания. Я никогда не испытывал такого наслаждения, с другой стороны, если доставлять оральное удовольствие было так приятно, можно было догадаться, что получать его было в разы лучше.       К сожалению, я кончил позорно быстро и даже не успел предупредить Клинта. Он немного поперхнулся и несколько белых капель остались у него на губах, но он бездумно облизнулся, вызвав у меня сдавленный стон. «Мне очень неловко, но ты — девственник?» — смущаясь, спросил он. Застыдившись самого себя, я кивнул. Тогда Клинт нежно меня поцеловал и пообещал, что у нас впереди много прекрасных экспериментов, но сейчас жизненно необходимо поспать. Я полностью эту идею поддержал, и мы устроились рядом на немного тесной для двух взрослых мужчин постели. Клинт погасил свет и крепко обнял меня. Когда я уже почти заснул, он спросил: «А всё это ты тоже запишешь в дневник?» — и я пообещал, что не упущу ни малейшей подробности.       Я проснулся с приятной тяжестью в голове. Приподнявшись на локтях, я в первую очередь увидел рядом с собой Клинта, и он выглядел точно так же, как когда мы проснулись в палатке у него в гостях, только чуточку счастливее и мечтательнее. А ещё теперь это было моё, я мог делать с ним всё, что захочу, и это разомлевшее, тёплое, сонное тело просто таки призывало к нежности. Я лёг обратно и как можно плотнее прижался к Клинту, обнимая его. От моего неожиданного напора он проснулся, почмокал со сна губами и перевернулся лицом ко мне, лучезарно улыбаясь. Я не выдержал и поцеловал его, слишком уж он очаровательно и маняще выглядел. Клинт усмехнулся и позвал меня в душ. Уж не знаю, сколько времени мы там провели, будучи не в состоянии отлипнуть друг от друга, но когда мы вышли, ленивые после горячей воды и оргазмов, на часах было начало одиннадцатого.       Я предположил, что несмотря на ночную суматоху все должны быть уже на ногах, так что, наскоро натянув вчерашнюю одежду, я махнул к себе переодеться, а потом с нормальной скоростью поплёлся на общую кухню. Там было пусто, и я принялся варить кофе, единственное, что я мог приготовить, не подвергая себя и окружающих опасности. Когда он уже был готов и я допивал свою кружку, закусывая тостом с джемом, появилась сонная и помятая Ванда, попытавшаяся оживиться при виде кофе, но едва не выронившая весь кувшин. Мы продолжили этот скромный завтрак вместе, односложными фразами вспоминая вчерашнее происшествие и высказывая какие-то несуразные предположения о дальнейшем развитии событий.       В середине этого нелепого диалога пришёл Клинт, преступно свежий и довольный. Ванда фыркнула и пробормотала: «Хоть кто-то сегодня спал». Клинт с порога помигал мне, задавая вопрос, на который я помотал головой. Клинт понимающе кивнул, поприветствовал меня, как будто ничего не было, и тоже обрадованно устремился к кофе. Увидев наш скромный завтрак, он всплеснул руками и принялся жарить яичницу. Видимо, на запах слетелись остальные, каждый по-своему разбитый, и бросили по несколько дежурных фраз. Вижен парил чуть-чуть над полом и взирал на нас с любопытством. Вот ему-то хорошо, любые испытания ни по чём.       Завтракали мы в тишине, и после еды, пока Клинт мыл посуду, мы обсуждали, что же нам сегодня делать. Решили, что Сокол, как наиболее осведомлённый по делу Солдата, наведается в ЩИТ и узнает, как обстоят дела, в частности справится о здоровье Капитана и Наташи. Когда он отчалил, Воитель прикинул, что ему было бы уместно в таком случае повидать Старка, и его мы тоже спровадили. Вот и остались две парочки, одна нелепее другой, и мы негласно решили, что тренировок сегодня не будет. Так как приказа оставаться на месте не было, Ванда и Вижен куда-то улетели в прямом смысле слова (вот ей повезло с кавалером, с ним ей обеспечены самые экзотические свидания), а мы с Клинтом остались в неловком одиночестве, не зная, что нам теперь друг с другом делать.       Мы отправились на прогулку по территории, обсуждая наши будущие перспективы. В первую очередь о нашей состоявшейся связи, конечно, надо было сказать Лоре, в конце концов, она внесла свой посильный вклад к наше единение, изо всех сил толкая нас навстречу друг другу. Клинту оставались считаные недели до развода, и он сказал, что у них уже всё обговорено, что дом остаётся за ним, потому что Лоре есть куда перебраться, а дети будут у него всё время, что он не на работе. Немного нервно, Клинт спросил, буду ли я готов несколько раз в год проводить по паре недель с его спиногрызами, и хотя я сам был ещё совсем дитём и понятия не имел, что с ними делать, Клинт вселял в меня непреодолимое желание научиться всему, поэтому я сказал, что буду только рад и попытаюсь с ними подружиться. Это было сущей правдой.       Мы ещё долго гуляли, о чём-то разговаривали, иногда валяли дурака, когда совсем устали болтать, решили потренироваться, я даже почти научился ловить стрелы Клинта на лету, только вот без травмы не обошлось: я расцарапал ладонь, так что ещё немного времени мы провели за игрой в доктора, так сказать. Я старался не задумываться особо о динамике наших отношений, потому что что-то мне подсказывало, что излишняя зацикленность на том, чтобы всё сделать правильно, только всё портит, и я позволил себе просто наслаждаться каждым моментом.       К вечеру вернулись Ванда и Вижен, но я по-прежнему не позволил Клинту рассказать ей. Днём мы звонили Лоре и наперебой её благодарили. С Клинтом мы договорились, что я сначала поговорю с сестрой сам, немного подготовлю её, но только когда буду готов. Ей было проще в детстве, она же была девочка, всегда могла кокетничать и заигрывать, даже подставлять щёки и губы, когда ухажёры лезли целоваться, опять же, её на свиданиях водили в кино, а это было редкое развлечение. Но я к чему, поскольку при всей своей ненормальности она была нормальной во всём остальном, ей посчастливилось попробовать строить отношения хотя бы в уменьшенном, подростковом масштабе, а для меня взаимность была новинкой, и мне ещё предстояло свыкнуться с мыслью, что для кого-то я важен, кто-то обо мне думает и заботится, что я теперь отвечаю не только за себя, но и кого-то ещё, что принадлежу не только себе, и что все решения и проблемы теперь можно разделить на двоих.       Чтобы привыкание прошло быстрее, Клинт предложил, если только ЩИТ не одумается и не прикажет всем Мстителям быть в боевой готовности и шаговой доступности, уехать в ближайшие дни в деревню. Я почему-то заранее представил недовольное и подозрительное лицо Ванды, которая говорит что-нибудь вроде: «Что-ты к нему зачастил», — наблюдая, как я пакую чемодан на своей сверхскорости, а потом просит меня быть осмотрительным, рассудительным и осторожным. Эта мысль вызывала у меня ухмылку: с каких это пор из нас двоих Ванда стала старшей?       Наступил вечер, и мы четверо терпеливо ждали вестей из штаба в общей гостиной. Но посыльные не вернулись, нам не пришло никаких депеш, и сигнал тревоги не звенел. Когда время перевалило за полночь, мы всё же решили расходиться, так как если бы вызов всё-таки поступил, он застал бы нас врасплох в любом случае, сиди мы как зомби на диванчиках или спи в кроватях. Разве что на одевании бы сэкономили, но с нашей выучкой это всё равно не больше минуты, а она мало что может изменить, если только противник не скороход.       Разбредаясь по комнатам, мы с Клинтом придумали вот какую штуку. Демонстративно удалиться спать за ручку мы пока не могли себе позволить, но проводить ночи поврозь, когда их можно проводить вместе, казалось глупым и расточительным. Поэтому я отправился к себе писать дневник, чтобы потом незаметной вспышкой махнуть к нему. Не очень-то мне нравится эта игра в пятнашки, но утешает, что это временная мера, а ещё я с упоением, как любой мечтательный подросток, многократно проигрываю в голове сцены, в которых мы с Клинтом рассказываем о своей связи разным людям.       В этих фантазиях чересчур много светлого. И доктор Беннер перестанет затворничать, разведёт руками и скажет: «А я всегда догадывался», и Солдата оправдают, он снова станет Джеймсом Барнсом, и они с Капитаном очень удивятся, что мы так открыто об этом говорим, потому что в их время это было ни-ни. Может, наш пример наделит их смелостью, и они тоже сделают шаг навстречу друг к другу, ведь я более чем уверен, что там у них не просто дружба. Ну и наконец Старк после каминг-аута второй парочки всплеснёт руками и бесцеремонно поинтересуется, остались ли ещё в этой организации натуралы, но на самом деле будет за нас очень счастлив.       Что-то я размечтался, никак не могу закончить мысль. А между тем я уверен, что все уже спят и мне пора отправляться к Клинту на рандеву. Не знаю, какой будет эта ночь, страстной или нежной, тихой или утомительной, но одно я знаю точно, что она будет самой лучшей, как и все последующие, что мы проведём вместе, и я хочу всего, что можно получить. Боже мой, какие странные от этой влюблённости ощущения!