Камень-ножницы-бумага...

Мишка осторожно вытянул руку из-под Яна. Сжался в комок, потом потянулся, разминая тело, окаменевшее от сна на неудобном лежбище. Неторопливо обвел незнакомую комнату взглядом. Брошенный на пол матрас, обшарпанный стул в углу, растрепанный край посеревшего тюля, легко колыхающийся от сквозняка, гуляющего по полу. Куда это их занесло? Их спаяло как два оголенных провода под напряжением. Заискрило, шарахнуло и, выбив Мишкины предохранители, обесточило жизнь, существовавшую «до»... Обездвижило ее и покрыло мраком. У Яна же предохранителей не было отродясь. Мишка потер саднящие виски, в горле запершило. Хотелось горячего чаю с лимоном и медом. «Простыл, что ли?» Он приложил ладонь к кипяточно горячему лбу. Ян, хрипло вздохнув, перевернулся и натянул куцее одеяло на худые плечи. Мишка осторожно провел по выпирающему остову позвоночника пальцами, обрисовал лопатки, острыми осколками выпирающие из-под тонкой кожи. Худоба Яна была органичной, даже не так… логичной, что ли. Была словно закономерное продолжение его характера, кидающего его на разные виды амбразур. Отчаянно требующего противоборства, войны, конфликта. И вот эти выпирающие косточки казались не чем иным, как обломками покореженного нутра, которые остались после его многочисленных и часто бессмысленных битв. Мишка притянул Яна к себе, поцеловал агрессивно выпирающий выступ седьмого позвонка, загнал поглубже ноющую, болезненную мысль о том, что и он, возможно, всего лишь очередной вызов. Этап противостояния Яна и Мира. Что будет, когда вот этот адреналиновый кайф от нарушения запрета пройдет? В кого превратится обесточенный Мишка? В Шульца, методично и упорно прущего даже за имитацией дружбы? Ян заворчал, поджал колени к груди, ощетинившись еще больше. – Который час? – его голос тоже сипел начинающейся болезнью. Мишка, пошарив вокруг импровизированной кровати, нащупал свои джинсы и выудил из них часы с оборванным ремешком, пару разноцветных блистеров с презервативами и пластинку «Стрепсилс». – На вторую пару успеем, – привычная эвкалиптовая сладость освежила горло. – Где мы? Ян рывком сел, обозревая комнату. – М-м-м… – задумчиво произнес он, – к Андрюхе добрались. Он у нас в прошлом году на басах был. Потом забросил. Да ты не суетись, – с силой толкнул он Мишку назад и навалился сверху. – Он раньше обеда домой не попадет. Ян, коснувшись растрескавшимися губами Мишкиного рта, споро выцарапал леденец и с удовольствием разгрыз его. – Опять горло заложило, – пожаловался он, затягивая Мишку в карамельный поцелуй с привкусом антисептика. Грея замерзшие после плескания в ледяной воде руки о чашку с растворимым кофе, который он без зазрения совести позаимствовал у неведомого хозяина, Мишка напряженно прислушивался к сдавленному мату, приглушенному плеском воды в ванной. После секса настроение Яна предсказать было невозможно. Он то ласковым котом толкался под руку и урчал что-то умиротворенно-пошлое, то, сбившись в агрессивный комок, сочился циничным ядом. Это не зависело ни от качества секса, ни от его количества, это ни от чего не зависело… Этот процесс не поддавался ни одному логическому заключению, и Мишка готов был гадать на кофейной гуще, лишь бы не зависать в этом безынформационном пространстве. – Кофе? – Ян, вывалившись в кухню, втянул аромат и зябко поежился. – Дерьмокофе… – разочарованно протянул он, заметив на столе жестянку дешевого эрзаца. – Можно подумать, ты каждое утро пьешь свежемолотый, – огрызнулся Мишка на автомате. – Можно и подумать, – Ян забрался с ногами на колченогий стул и уставился в окно немигающим взглядом. – Можно и подумать… – пробормотал он. Мишка ненавидел такие моменты. Взгляд Яна становился отсутствующим, он словно отгораживался от Мишки, заполняя пространство между ними Пустым Абсолютом. Мишка почти физически чувствовал, как идеальный вакуум выдавливает его из мыслей Яна. Хотелось вцепиться в эту незримую оболочку, разодрать ее, разгрызть, уничтожить… Но это же не рационально… Мишка, отвернувшись, сделал глубокий глоток кофе, который обжег гортань, продрал горло. Он обвел взглядом очередное пристанище на ночь и остро почувствовал внутренний метроном, равномерно и безукоризненно вычитающий секунды, минуты и часы из времени, которое дано им провести вместе. – Не пойду на пары, – выпал Ян в реальность. Это означало, что Мишке одному ежиться под холодным кусающим ветром, приплясывая на заснеженной остановке и гадая, какой же автобус идет к универу. Это означало, что Ян пропадет на несколько дней, а возможно, и дольше, заплутав по каким-то своим тайным тропам. Мишка не думал о том, кто в эти дни будет кочевать по его хаотичным маршрутам, отогреваться в промороженных подъездах, ловя губами парок дыхания, просыпаться рядом с ним в таких вот отнорках и пытаться нащупать утреннее настроение. Он не думал. Он сосредоточенно удерживал кнопку «Выкл.», не позволяя вспыхнуть гудящим от перегрузки внутри эмоциям. – Ты… что? – Мишка внимательно посмотрел на Мандаринку. Она высокомерно вскинула голову и иронично хмыкнула: – Я беременна. Мишка сосредоточенно рассматривал острые носы ее сапожек. Они хищно впивались в грязно-серую мешанину снега, оставляя четкий рифленый след узора. – Не молчи! – раздраженно дернула рукой Мандаринка. – Я сама не в восторге. – Второй месяц, – Мишка оторвался от созерцания утрамбованного снега. – Что ты надумала? Мандаринка резко вдохнула воздух и подалась вперед. – ЭВМ. Бронированный, – пощечина обожгла его скулу. – Высчитал? Что же ты не применил свои аналитические способности раньше? Хотя… тебе плевать же? Ты уже тогда все продумал, даже то, как удалить погрешность… Так же? – в ее глазах стояли злые слезы. – Я не настолько сволочь. – Да-а-а… – Маришка задохнулась. – А насколько? Какой процент сволочизма заложен в твою программу? – Ты не хочешь рожать, – Мишка раздраженно дернул головой. – Не истери и не ври. Давай обсудим это… – Обсудим? – Маришку начала бить крупная дрожь. – Соберем симпозиум… – ее губы поползли в кривой, злой, но беззащитной ухмылке. – Тихо! – Мишка дернул ее на себя, обнимая. – Тихо, – прижимал он ее, пережидая, когда агрессивная беспомощность выйдет слезами. – Ми-и-ш-ш… – забилось в его грудную клетку чужое отчаяние. – Что же теперь делать? Он ласково перебирал рыжие прядки, успокаивающе покачивал ее и думал, невольно примеряя на себя самый «опасный» вариант. – Не реви, – приподнял он ее подбородок. Потекшая тушь трагичными кругами залегла под глазами. Яркая помада, смазавшись, испортила безупречный контур губ. – Ладно? – Мишка аккуратно стер кровоподтек косметики. – Хочешь «наполеон»? – ему катастрофично не хватало времени обработать внезапно свалившуюся информацию. – И чаю. Только ты сейчас подозрительно напоминаешь фанатку КиШ. Он мягко усмехнулся, когда Мандаринка ринулась хаотично перерывать сумочку, чтобы ликвидировать ужас. Пока у этой задачи было всего два решения. И они оба ему не нравились. Острые коготки Мандаринки разбирали торт на тончайшие сладкие лепестки. Мишка не отрываясь смотрел на ее лицо. Брови девушки то сходились к переносице, то выламывались в трагичный излом. Губы то сжимались в суровую линию, то расцветали дрожащей виноватой улыбкой. Что-то в ней изменилось. Привычные настройки сбились, и Мишка отмалчивался, пытаясь нащупать эту новую Мандаринку. Понять, что же за мысли перебирает она в своей голове, глядя на чашку давно остывшего чая. – Не уходи сегодня, – Мишка отодвинул ненужный чай. – Останься. Он понимал, что отпускать из поля зрения этот неуправляемый пока поток хаотично перепутанных мысле-эмоций не стоит. «Скудность». Слово вылезло из ниоткуда. Мишка обвел взглядом пустой больничный коридор с убогим, затертым до дыр линолеумом, выхолощенные серо-голубой краской стены и потрескивающие лампы дневного света. Мимо них прошла, позвякивая ведром, санитарка, затянутая в серый халат, неодобрительно поджала губы и цыкнула что-то унижающее. Мишка глубоко вздохнул въедливый запах хлорки, и ему показалось, что он проникает вовнутрь, выжигая, обесцвечивая что-то важное и нужное. Мандаринка сжала его руку, вцепляясь коготками в самый центр ладони. Обеззараженный воздух больницы будто вытравливал ее – волосы в свете люминесцентных ламп посерели, а губы казались синими, под глазами залегли глубокие нездоровые тени. – Уродство какое-то, – выдавил из себя Мишка, глядя на эти отвратительные метаморфозы. – Мариш… – окликнул он потерянно жавшуюся к нему девушку. Она отчаянно заглянула ему в глаза и тут же отвела их, стесняясь этого взгляда загнанного животного. – Пошли отсюда, – Мишка потянул ее к выходу. – Ты уверен? – Маришка неожиданно остановилась, отдергивая свою руку. – Ты подумал? Ее взгляд был тяжелым, переполненным бьющимися внутри нее эмоциями: почти отчаянным страхом и такой же отчаянной надеждой. – Просчитал, – кивнул ей Мишка и открыл дверь, запуская в могильный покой больницы сырой весенний ветер. Лужи… Лужи… Какое короткое слово для этого всемирного потопа, который смывал остатки посеревших сугробов, обнажал накопленную за зиму грязь, бесстыдно выволакивал наружу рваные отбросы чужой жизни. Ян опасно балансировал на краю ступеньки, рискуя свалиться в грязную стылую мартовскую лужу. – Значит, ты женишься? – он задрал голову, подставляя горло обманчиво теплому ветру. – Переходишь в стан добропорядочных буржуа? Мишка смотрел на его ломкую фигуру, борясь с желанием схватить и оттащить его на безопасную ровную поверхность крыльца, уже подсушенную солнцем. – Женюсь, – его ровный механический голос уже привык произносить это шипящее, жгучее слово. Ян рывком развернулся, опасно качнулся, но, балансируя руками, удержался на неровном выступе выщербленных ступенек. Он внимательно смерил Мишку задумчивым взглядом и склонил голову к плечу. – А знаешь ли ты, Мракобес, что ошибки – это не всегда погрешность в расчетах? Иногда это шанс, возможно, единственный шанс получить что-то нужное и верное в итоге? – Не надо пафоса, Ян, – Мишка глубоко засунул руки в карманы, больным взглядом соскальзывая с острых черточек любимого лица. – Это минутное. Завтра мои углы потеряют свою остроту, и ты рванешь за новой дозой адреналина. Мишка сжал зубы, пытаясь сглотнуть вставшую в горле комком боль. Пусть она провалится в грудную клетку и расшибется там вдребезги о монолит застывшей сердечной мышцы. – Береги себя… хоть немного, – не удержал он каплю жившего внутри. Ян резко отвернулся. – Гудбай, Америка, о-о-о… – хрипло разорвала весеннее небо песня. Ян шагнул вперед, игнорируя расплескавшуюся под ногами лужу. Где не был никогда, Прощай навсегда, Возьми банджо, Сыграй мне на прощанье. На-на-на… Мишка смотрел вслед удаляющемуся парню, сильнее сжимая в кулаке кольцо с ключом от выбранной им накануне квартиры… или жизни.