R.I.P my soul

Я остановил свой выбор на большом городе Сакраменто и ни капельки не пожалел о выборе в последующие годы моего пребывания там. Солнечная Калифорния могла исцелить любую жизнь, отсечь болезненные воспоминания и привязки. Но мою жизнь она облегчила лишь на четверть. Рана, которую я так усиленно хранил в душе, давно загноилась и превратилась в огромный ебучий кратер по цвету напоминающий сибирскую язву, не иначе. Эта яма росла и углублялась с каждой мыслью о том, как я поступил с ним. Люди имеют свойство забывать все плохое и оживлять в своей душе воспоминания о хорошем. Когда я собирал поспешно проклятые вещи, ничего уже не могло удержать меня в этом болоте. В моем родном городе под названием Саус Парк. Думал, что если я убегу, то спасусь и выздоровею, не буду его видеть — все наладится. Однозначно Марш никогда не смог бы дать мне того, чего я хотел. Того самого тепла, которого я так желал. Стэна интересовало только материальное, хотя у меня совсем не было времени и возможности копнуть глубже. Копнуть в самое его сердце. Эта связь под конец начала безумно выматывать меня и я понял, что нужно бежать. Да и мать с отцом подливали масло в огонь все эти годы. Маккормик нашел себе девушку, Блэк остался с деньгами и шлюхами в шикарном особняке, а я поехал в полурваных штанах и потертых кедах в аэропорт, в Денвер, купил билет на самолет, чтобы никогда уже не вернуться туда, где я его потерял. Потерял навсегда, думал я. Но кто же знал, что у судьбы другие планы. Калифорния встретила меня солнечно и игриво. Я успел забронировать номер в дешевом мотеле недалеко от аэропорта, решил, что поживу там какое-то время, поищу небольшую квартирку, а потом успешно переберусь на место со всеми вещами и начну искать работу. Денег я скопил достаточно на первое время: мне должно было хватить на еду, аренду, ну и по мелочи. Старый телефон я выкинул, как только оказался на месте, в мотеле. Разбил его об стену и потоптался ногами от души – никаких больше воспоминаний во мне он не рождал. Матери сказал, что уеду на учебу. Она не удивилась, приняла эту новость с радостью и пообещала, что расскажет отцу, как только тот отойдет от разборок. Я знал, что звонить она не будет. Уж слишком искусственным выглядело ее лицо, когда я уходил из дома с дорожной сумкой. Оно походило на пластиковую маску, натянутую до предела. Мне было важно, чтобы она простила меня, простила за то, что я не оправдал надежд и не дал ей то ощущение «нормальности», о котором так часто говорили за обедом. Отца я не увидел, потому что не хотел. Я имел право просто уехать. И гори оно все там огнем. Этот поганый город должен был сгинуть еще сто лет назад, до моего рождения. Но он почему-то стоял. И сейчас должно быть стоит. Ведь я не был там лет пять, шесть, а может, и больше. Вырос, возмужал, если можно так это назвать. Моя жизнь так и не стала интереснее вопреки всем ожиданиям: я устроился официантом в новое кафе недалеко от моего скромного жилища. Квартирку, в итоге, я снял за полцены. В ней произошел какой-то несчастный случай или убийство, и хозяйка долго не могла найти арендаторов. Никто не хотел жить в квартире, в которой обнаружили труп. А мне было пофиг. Я сам был живым трупом. Без чувств и эмоций, потому что умер, когда ушел тогда с пати. И призраки меня не пугали. У меня было свое личное приведение: когда я закрывал глаза, я видел его испуганное лицо, его глаза, такие родные и ничего непонимающие. Со страхом и с отчаянием. Работа спасала меня: она вытаскивала меня всегда, из всего дерьма, которое происходило и днем и ночью. Не могу сказать, что коллектив сразу принял меня как новичка, но и резкого негативного отклика я не ощутил. Босс — женщина в годах, немного похожая на мою мать, такая же восковая и идеальная — приняла меня радушно. Было видно, что я понравился ей. Возможно как человек. Я хотел так думать, но видел, что она просто одинока и нуждается в мужском внимании. Выходить за рамки рабочих отношений в кафе, даже если мне давали понять, что я приглянулся — было не в моих планах. В кармане брюк всегда лежала его запонка. Та самая. Словно магический портал, эта вещь возвращала меня туда, где я был какое-то время счастлив, стоило мне дотронуться до нее и зажать в ладони. Я был проклят и одинок. Помню, что иногда коллеги-официанты приглашали меня в ночные клубы, чтобы снять девочек для развлекухи. Я старался делать все то, что делают обычные люди, когда счастливы; наслаждаются жизнью и прочее, но после того, как я приходил обратно к себе, в маленькую квартирку, я включал НБС и смотрел в потолок под звуки его голоса. И мне всегда было так мерзко от этих вечных попыток выплыть на берег и удержаться на песке. Да-да. Стэн пробился. Он все-таки получил место ведущего в программе новостей и жил отличной, по всем меркам, жизнью. Слава, деньги, рейтинги… его голос и улыбчивое лицо любимчика всей Америки каждый день «озаряло» мое утро снова и снова. Даже уехав из Саус Парка, я не смог избавиться от него. В принципе какое-то время видно его не было. Видимо прохождение стажировки, запудривание мозгов главам канала заняло у него больше времени, чем он рассчитывал. Но в отличие от меня, он исполнил свою мечту. Женился на красавице модели пару месяцев назад. Все это я прочитал в газете за чашкой кофе в обрыганной забегаловке, с кучей мух и тошнотворным запахом жареной рыбы. Его фотография и ебанутый заголовок были единственным мощным спусковым механизмом для моего больного сердца. Я увидел в руках у официантки эту желтую прессу и не поверил своим глазам. «Нет-нет, только не он», – пронеслось тогда в голове. «Будь ты, блядь, проклят». Я не хотел возвращаться в этот ужас снова. Мое ментальное здоровье было разбито вдребезги. Чтобы как-то уравновесить состояние мне понадобилось несколько лет. Я ходил по выходным на встречи, где люди, потерявшие близких, рассказывали о своих переживаниях. Я же притворялся, что у меня умер друг. Мой самый дорогой, любимый друг. С которым я провел хоть и небольшое количество времени, но это время было настоящим для меня, да и чувства были настоящими. Когда я увидел его глаза на фото, со мной произошла паническая атака: самая настоящая, с ужасом и ледяными руками, сбитым дыханием и пульсом за сто, тошнотой и еле сдерживаемыми слезами. Я попросил эту газету, на секундочку. Милая женщина отдала мне ее насовсем. А я, вцепившись в бумагу, как коршун, заказал кофе и пончик, чтобы не вызывать никаких подозрений. Тогда я узнал, что он женился. На какой-то «Мисс Совершенство». Свадьба была пышной, красивой и с кучей выброшенных денег на гребаный вашингтонский ветер. Конечно, он переехал в столицу, черт бы его побрал. Таблетки, которые мне выписал психотерапевт, я с собой не брал, потому что таких приколов не случалось лет пять. Целых пять лет я контролировал свою жизнь. Не все было гладко, я это признаю: временами я давал волю своим чувствам — орал, напивался, бил машины, стрелял с приятелем по бутылкам, и мне нихуя за это не было. Я вырывал из себя боль. Я закрывал этот кратер тем, чем мог. Я плакал и клялся, что забыл его. А тут… оказывается, что я всегда помнил. Та газета так и осталась у меня. Лежала всегда на полке в углу. Я редко смотрел на нее. Я редко смотрел на него. Мне его хватало. Хорошо, что он не стал выступать как диджей или писать музыку, так бы я еще и слушал его «творчество» по радио в торговом центре или, что хуже, у себя в кафе. Но в кафе телевизор я отключал — не мог вынести и мысли, что сегодня в момент утренних новостей он, в костюме от Армани, вещает что-то до ужаса серьезное миллионам людей. А я разливаю кофе в белой футболке-поло. За это время постоянного стресса и бессонных ночей у меня появилась первая седина. Я обнаружил несколько седых волос, когда стоял у зеркала и пялился в свое потрепанное отражение. Ничего удивительного. Справиться с этим я так и не смог. Несколько месяцев назад меня заметила одна девушка. На самом деле я просто уступил постоянной посетительнице, ведь она была крайне мила со мной. Я это сделал, потому что она не бесила разговорами ни о чем. Была любезна и сдержана и не навязывалась, кидаясь на шею. Наверное, ей стало жалко меня. Она спросила, не потерял ли я кого-то в своей жизни. А я ответил, что потерял. Видимо это было вырезано у меня на лбу, раз люди так четко определяли, что же со мной не так. Она тоже призналась, что потеряла сестру. И с тех пор мы говорили иногда о боли. Я не рассматривал ее как женщину для семьи и для любви. Но в один злостный одинокий тихий вечер я понял, что Стэн убьет меня, рано или поздно. Я состарюсь таким — больным, сломленным, несчастным. Мне нужно было найти человека, который примет меня после травмы и поможет встать на ноги. Рита была таким человеком, ну, по крайней мере, я так решил. И плевать, что я не испытывал к ней ничего кроме благодарности. Я предложил ей встречаться, через боль, игнорируя кричащее сердце. Просто закрыл глаза и на выдохе произнес это. Рита радостно согласилась. Хоть кто-то будет рядом со мной счастлив, подумал я. Теперь она приходила ко мне по выходным, делала романтические ужины и танцевала под музыку, доносящуюся из радио. Я жил нормальной жизнью, как сказала бы моя мать. Сделал все как надо. Вот-вот должно было прийти такое манящее и завлекающее счастье. Но оно почему-то не наступало. День, в котором я должен был стать счастливым, никак не наступал. Я подумал, что эта система сломана. Но однажды все это ожидание счастья унес один звонок. Проснулся я от настойчивого гудения. Кто-то трезвонил битый час подряд и не собирался прекращать. Еле разлепив глаза, я увидел, что на часах почти шесть утра. Что ж, должно быть, это крайне срочно. — Да? — Мой голос звучал словно из могилы. Немного осипший и глухой. — Мальчик мой, Крейг. Это мама. Я опешил и даже приподнялся немного. Сон как рукой сняло. Как она меня нашла? — Я с трудом узнала твой новый номер, но сейчас не об этом. Не буду долго тянуть. Твой… отец умер. — Что? Ее голос не дрожал. Она просто соблюдала паузы, чтобы показать драматичность всей ситуации. — Томас умер, сынок. Ты нужен мне тут, в Саус парке. Приезжай, как сможешь, хорошо? Это было словно во сне. Я не мог выдавить из себя ни слова. Отца я не любил, но известие о его смерти вывернуло меня наружу. — Что случилось? — выдавил я, маскируя нервозность любопытством. — Я, наверное, разбудила тебя? Извини, совсем забыла, что у нас разные часовые пояса. Мать говорила о чем-то своем. Да я и сам понимал, что сейчас бесполезно что-то спрашивать и узнавать. Я лишь сказал ей, что вылечу первым рейсом в Денвер, как только улажу дела с работой. Она согласилась и повесила трубку. А я остался в немом ахуе еще какое-то время. Черт возьми, как такое вообще могло произойти? Мой отец был молодым по меркам нашего города. Он никак не мог так быстро сгореть. Всего лишь пять лет… Каких-то пять лет я не видел ни его, ни мать. И тут такое. Пришлось взять отпуск по семейным обстоятельствам и отправиться в путь. * * * Саус парк встретил меня холодным и унылым пейзажем. Он не изменился, остался таким же пошлым и безвкусным городком. Я выглядел не ахти: с трехдневной щетиной, отросшей стрижкой и в потрепанных от ветра и солнца брюках. Еще южный загар портил весь вид: придавал мне налет какого-то нищего попрошайки из трущоб, но меня не ебало что обо мне скажут. Я вернулся домой, в мой родной город. Мне не составило труда взять такси прямо до входной двери и, когда я вошел, я не поверил что когда-то тут жил. Стены почему-то потускнели, стали серыми. Из кухни доносился неприятный запах чего-то горелого. Ощущение тоскливости и безысходности этого места свалилось на меня и чуть не сбило с ног. Все вокруг как будто стало еще более унылым. — Мама. Я подал голос. Несмело, словно тут меня никогда никто не ждал. Лора вышла из кухни в своем отглаженном переднике, с тщательно уложенными золотистыми кудрями и в новом зеленом платье в цветочек. Я заметил, что на ее лице прибавилось морщинок, но она была свежа, с хорошим дорогим макияжем. Она сразу заулыбалась и обняла меня. — Ты приехал, я так рада, — произнесла она. Я хотел спросить, что же случилось сразу, еще на входе. Почему тут так все изменилось и в чем вообще дело, но мать настояла, чтобы я отнес сумку к себе наверх и спускался к обеду. Я не хотел есть, но нужно было разговорить ее. Моя комната тоже не поменялась. Все осталось на тех же местах: такое ощущение, что мать только проветривала ее и все. Ну, может, пылесосила ковер от пыли. Я кинул сумку на кровать, не в состоянии смотреть на постылое убранство, снял куртку и переоделся в чистую футболку, которую нашел в комоде. И спустился в кухню. — Так что случилось с отцом? — спросил я, входя в помещение. Мой вопрос немного выбил Лору: я видел, как вздрогнули ее плечи, когда слова эхом прокатились по комнате. Мать стояла ко мне спиной и наливала лимонад. — Сердечный приступ. — Инфаркт? — переспросил я. — Но отец не болел. Я не помню, чтобы он жаловался на сердце. Она поставила две тарелки на стол и достала из холодильника запеченные овощи. — Понимаешь, Крейг. После того, как ты… Я склонился над столом. Не знаю, у меня не было ощущения, что она скорбит. Не было ощущения, что она жалеет. Я не понимал ее чувств. — После того, как ты уехал, Томас стал болеть. Сначала это были просто приступы высокого давления, знаешь, как бывает в нашем возрасте? Потом ему становилось хуже. Мы обратились к врачу, ему прописали лечение… но как видишь, оно не помогло. — Получается… все это звучит так, как будто отец умер из-за меня? — Я сделал этот вывод спонтанно, чувствуя, как медленно закипаю. Блядь, как это работает? Я вскинул брови и удивленно покосился на мать. Она замерла с ложкой в руках, посмотрела куда-то в сторону и продолжила накладывать овощи. — Томас тебя очень любил и не хотел, чтобы ты сбегал. Они злились на меня, клянусь. Сердились, потому что я не хотел сторчаться тут и сдохнуть в подворотне от очередной дозы, как сделал это Кенни. Наверное. — Я не сбегал, мам. Я уехал, потому что устал так жить, понимаешь? Хотел выбраться куда-то еще… хотел увидеть другие города, пожить своей жизнью, без чужого контроля и вмешательства. — Увидел? — спокойно спросила она. — Да. Калифорния весьма недурное место для жизни. — Теперь ты счастлив? Она шутит? Как? Как это возможно? Попрекать собственного сына в том, что он не сгнил здесь, в дыре. Говорить так, словно робот, запрограммированный на определенные ебучие фразы в самый неподходящий момент. — Я не счастлив. — Это был честный ответ на ее вопрос. Самый правдивый, на который я вообще был способен тогда. — Я не счастлив, потому что я не умею быть «нормальным», как хотел отец. Как хотела этого ты. Я не оправдал ваших ожиданий, был всегда изгоем в семье и делал вид, что вытаскиваю себя из любого дерьма. Но это не так. Я не умею радоваться мелочам и постоянно вижу один лишь негатив. Я сломан в душе и это никак не починить. И не исправить, потому что у меня нет сил и воли. Невозможно собраться, когда все идет не так… невозможно встать, когда что-то постоянно давит сверху и мешает поднять голову. Лора посмотрела на меня пустыми голубыми глазами. — Завтра похороны. Сходи, купи себе костюм. Нужно проводить Томаса в чем-то нормальном, а не в… этом. Деньги на тумбочке в гостиной. Мне нужно еще зайти к соседке. Надеюсь, что ты справишься сам. Что ж, славно. Я говорю в стену. Больше разговоров, в принципе, не будет. Меня в этом доме никогда не слушали и не начнут. — Когда приедет Руби? — спросил я, нанизывая вилкой запеченный кабачок. — Она не приедет. Сказала, что у нее нет времени на все это. Вот и доказательство, что семья Такеров только на поверхности пытается быть «как все», а на самом деле, внутри все давно сгнило. Я ничего не ответил на это. Подумал лишь, что на нее это не похоже. Но видимо и ей успели вытрепать нервы. А я, как самый главный терпила, вынесу все на себе. Я поклялся, что я окажу Лоре внимание и поддержку, даже если она не слышит меня или поехала кукухой после смерти отца. Я могу это сделать сейчас. Я никуда не тороплюсь. Нужно просто вспомнить, как это быть тем Крейгом Такером, который жил в этом доме много лет назад. Мои пальцы скользнули под стол и нащупали запонку в кармане… Я обещаю, что я справлюсь. В магазине, который я решил посетить скорее из-за нужды, а не по собственному желанию, было ужасно душно. На улице уже прошли первые заморозки, но в этом помещении обогреватели работали на полную. Я огляделся: обычная небольшая комнатка доверху забитая тряпьем. Уж больно я привык к покупкам в больших торговых центрах. — Добрый вечер. Мне нужен костюм на похороны. Я встал лицом к продавцу. Мужчина, на вид лет сорока, поправил очки и посмотрел на меня. — Хм, рост? Я растерялся. Мне без пяти минут тридцать, а я свой рост так и не измерял. — Если честно… я не знаю. — Как же вы одежду покупаете? — спросил он ворчливым тоном, но, не дождавшись ответа, продолжил: — Ладно, будем на глаз. Цвет? — Наверное, черный. Похороны же. Я слышал, как мужчина начал кряхтеть и пыхтеть, что все больно умные пошли и ушел в подсобку что-то выбирать. Нужно было решить, какую обувь надевать. Вроде как у меня остались утепленные полусапоги, как раз под брюки. Уверен, что стоять на кладбище мы будем много и потом еще с документами возиться. Надеюсь, что никто левый не притащится. Конечно, Томаса знал почти весь город, поэтому мать скорее всего сделает поминки в местном баре и даже не знаю, хочется ли мне там находиться. Там очевидно будет Маккормик. Больше всего я не хотел видеть именно его. Моего бывшего лучшего друга. — Вот! — пока я думал, на прилавок передо мной с небрежностью упало пару пиджаков и брюк. — Примерочная там. Мужчина смерил меня презрительным взглядом и уселся на стул. — Еще рубашку было бы неплохо. — Рубашка в комплекте идет — ее мерить не обязательно, — выплюнул работник. Я понял, что лучше лишний раз не ебать ему мозги, быстро все купить и смыться. Ни мне, ни ему не нравилось то, что здесь происходило. Наконец через двадцать минут издевательств над собой, я выбрал самый обычный костюм по размеру, без излишеств, и попросил завернуть его, расплатившись, направился в сторону дома. Мать уже ушла. Я кинул покупки на диван и поднялся в свою комнату. У меня тут ничего не было. Я не хотел рассматривать свои старые игрушки, не хотел копаться в школьных записях. Я стер эту жизнь еще тогда, когда покинул это место. И думал, что не вернусь сюда, никогда. Только два события заставят меня это сделать, и одно произошло быстрее, чем я ожидал. * * * В утро похорон стоял плотный туман. Было холоднее, чем обычно. Я ужасно мерз, потому что привык к теплому южному солнцу, а тут стоял такой дубак, что мне пришлось натягивать свою старую синюю куртку поверх костюма. Все смотрели на меня как на идиота. Конечно же извечный клоун Такер и его проблемы именно сейчас, именно на похоронах отца. Я всего лишь один раз взглянул на него, холодного и с синими губами. Его, когда-то пышные рыжие волосы, сейчас походили на мочалку. Я не хотел запоминать его таким, поэтому не смотрел. Мать очень быстро все организовала: помогали ей в этом подруги из церковного прихода, новый священник и прочие личности, которых я не помнил или не знал. Меня тоже никто не узнал. Лишь один человек, который стоял в стороне и даже не поднял глаза, мог меня узнать. Это был Кенни. Он чем-то походил на своего отца. В потрепанном костюме, который был ему велик, он напоминал пропитого алкоголика Стюарта. Я, конечно, тоже не отличался опрятностью, но, в отличие от него, я не пил. У меня была возможность разглядеть его лицо и лицо, прибывшей через какое-то время, супруги. Кажется, я уже забыл ее имя. То ли Кэтти, то ли Кристина. Характерные мешки под глазами и краснота их кожи говорили только об одном. Мне было жаль Кенни, потому что он не смог уехать как Карен. Все, что я мог видеть, наблюдая за тусклым силуэтом Маккормика – это его бедность. Нищету, если так можно сказать. Почему-то мне верилось, что он вылезет, вынырнет из этого дерьма, поднимется, наконец. Станет выше, чем посудомойщиком в кафе или барыгой на улице. Но чуда не произошло. Посмотреть мне в глаза он так и не осмелился, возможно потому что в этом черном костюме я казался каким-то злым или суровым. Не было в моем взгляде ничего приятного. Только какая-то старость и усталость, как у всех в этом городе. Наконец наступил заключительный этап. Мне предложили произнести пару слов: я до конца не уверен был, смогу ли я выдавить из себя что-то стоящее, что-то настоящее, исходящее из моего сердца, но все так упорно ждали, что мне пришлось. Ну, о мертвых либо хорошо, либо ничего. Я упомянул, как отец поддерживал меня (на самом деле это была ложь). Он бы хотел увидеть меня в колледже, например, или на более оплачиваемой работе. Я сказал, что старался угождать ему, когда у меня были силы и, наконец, извинился перед ним за все. Мать не слышала меня, потому что с равнодушным лицом «съела» все, что я выдал, и закивала головой. Потом пару человек тоже рассказывали истории. Кто-то даже плакал навзрыд, но для меня этот звук скорее был раздражающим. Затем священник сказал последнее слово, и гроб опустился на дно. Его быстро засыпали землей. Мы решили вернуться обратно домой, начать уже угощать гостей и разговаривать о будущем. Я был не в духе. Мне было ужасно тоскливо, потому что я видел, как все вокруг умирает и превращается в пыль. Может, после солнечной Калифорнии мое сознание изменилось. В любом случае, я сделал вид, что все хорошо, снова. Время подходило к вечеру, гости постепенно разбредались. В баре делать прощальный вечер мать так и не решила, поэтому кто-то приходил, кто-то уходил, а я кивал старушкам и слушал рассказы про мистера Такера, который был так добр к ним. Через пару часов я обнаружил себя на диване в полной тишине. Не понимал — что мне делать и когда уезжать обратно. Маккормик даже не пришел поговорить, хотя мы не виделись дохуя лет. Лора сказала, что семья Кенни обзавелась детишками, поэтому им не до похорон и проводов. Нужно малышей кормить. Что ж, отлично. Про Клайда я и не вспомнил, вернее, я ебал его и его радушный разговор в такое для меня сложное время. Остальных я тоже не хотел лицезреть: ни богача Токена, ни его подружек, никого, кто мог раздрочить мое состояние до ярости или тревоги. Поэтому я решил поехать в Денвер. В тот бар, в котором мы с Кенни когда-то отдыхали. И там конечно же, по воле случая, я встретил Стэна. «Стэн». Я вздрогнул. Хорошо, что он сейчас в Вашингтоне и живет своей приторной буржуйской жизнью, как он всегда и мечтал. Стремился к ней, что есть мочи. На часах я обнаружил восемь вечера. Решил не переодеваться: пойду в костюме, сделаю вид, что я офисный работник, который пришел пропустить стаканчик после напряженного собрания. Или какой-нибудь зам крупной фирмы, который провернул очередную сделку на самых выгодных условиях и зашел в бар, чтобы отпраздновать свою победу. Так как я мог заказать такси, я забил на быстрые сборы и решил привести себя в порядок. Умылся, причесался, почистил зубы, даже немного сбрызнул одежду парфюмом отца — зачем мертвецу теперь все эти безделушки на полке непонятно, а мне этот парфюм дал немного стиля и сто баллов к обаянию, которое, я к слову, никогда не имел. Напялил старую ветровку поверх пиджака и оставил матери записку. Скорее всего она ушла к очередной соседке, чтобы не слушать мои унылые речи в такой нелегкий для себя период. Я ее не винил конечно же, наоборот, был только рад, что она справится с этим таким безопасным способом, нежели я. Денвер никогда мне не нравился. Он не был одним из тех городов, в которые ты приезжаешь за чем-то грандиозным, феерическим. Обыкновенный, среднестатистический городишко. Сюда я приезжал на вечеринки Марша и отсюда я ушел в тот последний раз. В такси я полностью расслабился, думал о том, какое именно пойло я могу себе позволить. Денег я взял достаточно, поэтому подумал, что куплю дорогое пиво, потом, может, виски или водку, а после уже догонюсь абсентом или шотом. В принципе, в том баре можно было спокойно тусоваться до утра: вход там был почти круглосуточно. Расплатившись с таксистом, я закрыл дверь и втянул прохладный воздух вечера. Музыка гремела даже на улице. Вокруг заведения толпились какие-то пьяные подростки, мужчины и женщины. Некоторые пели и громко смеялись, некоторые прочищали себе желудок. Наверное, именно этого мне не хватало в Калифорнии. Родного безумия, которое бывает в городе, где ты рос или проводил время. Бар совсем не изменился за эти годы, он остался таким, каким я его запомнил. В кантри стиле, может, только столы поменялись и сидения стали мягче. Приметив столик, я подошел к стойке и заказал виски. На слабый алкоголь не тянуло. Бармен заметил мой образ и любезно спросил, удачная ли была сделка. Я искренне улыбнулся. Наверное, в первый раз за последние годы. И ответил, что чертовски. Это походило на какое-то безумие. Я с похорон отца еду в бар и решаю притвориться кем-то другим, не Такером, а успешным человеком, который делает все идеально и сам кайфует от своей жизни. Когда парень протянул мне стакан, то показал пальцем куда-то вправо и произнес: — Вам повезло, а вон у того мужчины, должно быть, все провалилось, он уже здесь давненько сидит. Заказал кучу выпивки, еще и угостил всех за свой счет. Говорил, что все потерял. Когда я обернулся посмотреть, что же там за пиздострадатель такой нашелся, прям как я, то и у меня все провалилось. А точнее, сердце. Оно бахнулось с высоты в сотню метров и разбилось на кусочки. Ко мне спиной сидел кто-то, кто силуэтом очень напоминал Стэна. На нем был дорогой пиджак, рукава которого он закатал наспех до локтей вместе с рукавами белой рубашки. На столе стояли элитный коньяк и пара пустых бокалов; я увидел, как он пытается пускать дым колечками, в его руке была не сигарета, должно быть, сигара. Как у Токена обычно. Значит богач, раз так себя ведет нагло. Я быстро отвернулся, пытаясь затолкнуть обратно ком панической атаки, пришедшей так внезапно, вместе с осознанием, что человек очень похож на Марша. По крайней мере, у него были черные волосы, зачесанные на тот же бок. Я поднял глаза на бармена. Тот не понял что сейчас произошло и, кажется, напрягся, потому что увидел, как у меня начали подрагивать губы и кисти рук сковало таким тремором, что пришлось поставить стакан, чтобы ничего не расплескать. — С вами все в порядке? Из моей головы в считанные секунды выветрились все слова, что я хотел сказать: я мог лишь мычать, поэтому показал ему жестом, что, мол, все ок и тем же жестом попросил присмотреть за бокалом, а сам ринулся в уборную. Биться об стены, орать и плакать — на это у меня уже не было сил. Отупленный болью осознания, что это может быть Стэн — это было очень маловероятно, но шанс существовал, — я просто опустил крышку унитаза, сел и закурил, чтобы хоть как-то выдохнуть и заглушить панику в сердце. Тревожность меня убивала. Я начал просто успокаивать себя тем, что это похожий человек. Тот говнюк сейчас в Вашингтоне, жив, здоров, пьет Мартини, ебет баб, ведь на одной он точно никогда не остановится. Таблеток с собой у меня не было, да и мешать с алкоголем я их не хотел. Пообещал себе, что справлюсь так. Никакого Стэна Марша тут не существовало, и он не сидел позади меня в этом сраном баре. И точно уж не хлестал дорогой виски литрами. Это все часть моего больного сознания. Та часть, которая любила его безмерно и надеялась встретить везде, куда бы я ни отправлялся. Немного посидев в ожидании, покуда запах табака чуть развеется, я вернулся обратно в бар и заказал еще бокал виски, а потом и водку. Бармен посматривал на меня с тревогой, но ничего не говорил, должно быть, понимал, что его речи не особо подействуют на меня. Я практически не оборачивался, затем, позже меня попросили освободить стойку для танцев гоу-гоу девочек, поэтому пришлось пересесть в другое место. Я специально посмотрел, сидит ли тот человек все там же или ушел и, увидев, что его нет, я выдохнул. Сел в дальний левый угол, чтобы не привлекать внимания. Немного посмотрел на шоу и чуть не уснул под зажигательный ритм сальсы. Вдруг тяжелая дверь открылась, резко проехавшись мне по нервам, и с таким же грохотом и скрежетом закрылась, и я оторопел. Тот парень вернулся и видимо примечал новое место. Я же переместился уже на другое сидение, поэтому не увидел его лица, когда он вошел, но зато я увидел, как он уронил кошелек и тот по какой-то ебаной случайности закатился под мой столик. Незнакомец ничего не заметил и прошел шаткой и хлипкой походкой в сторону бара, достал из кармана купюру и забрал пару стаканов выпивки, а затем приземлился неподалеку. Я сделал над собой чудовищное усилие и дрожащими пальцами нащупал кошелек под столиком. Когда я открыл его и увидел права, я оцепенел. Из меня будто бы выбило дух: тело перестало слушаться, нервы, окончательно убитые всем на свете, пошатнулись и просто рухнули вниз и я закрыл глаза, ощущая, что я сижу в комнате, где вокруг все горит. Полыхают шторы, плавятся стулья, дерево, покрытое лаком, жалобно пищит и скукоживается в черное нечто. Так и моя душа в ту секунду жалобно пищала и сжималась в черное нечто. Пришел тот час, час расплаты, когда моя жизнь снова развалилась на куски из-за одной лишь встречи. Пришлось впиваться ногтями в ладони до крови и читать про себя мантру «я в порядке, я справлюсь». Я не боялся, что оставлю свою кровь на его коричневом кошельке из настоящей кожи, я боялся, что больше не встану с этого места, потому что мне показалось будто меня парализовало. Ног я не чувствовал и рук тоже, только боль, безумную боль, где-то внутри грудины. Нужно было просто допить весь алкоголь, отдать этот кошелек и скрыться в темноте улицы, вызвав такси, ожидая где-нибудь неподалеку, просто не вмешиваясь ни во что больше. Я никогда не верил в удачу, что, собственно, сейчас подтвердилось на практике. Его кошелек и мой столик …. Забавно. Подходил я чертовски медленно. Покраснел от того, что пульс в висках стучал как бешеный; лицо горело от стыда, от неловкости ситуации и от абсурда. Но я хотел увидеть его. Я всегда хотел еще раз посмотреть на него вживую. Взглянуть в его глаза, так как делал это всегда… когда у меня была возможность. — Чувак, ты уронил. Я положил кошелек на середину стола. Стэн не удосужился поднять голову на мою реплику. Он только вздрогнул и ответил: — Оставь себе. Я понял, что он пьян, скорее всего достаточно сильно, потому что долго собирался с мыслями и пыхтел, пытался ответить связно, а может быть, у него были другие причины зависнуть на несколько секунд. — Это принадлежит мистеру Маршу? Я не ошибся? — Интересной мыслью было сделать вид, что я работник заведения или бармен — если он не поднимет голову, точно съест наживку и ничего не поймет. Не думаю, что он помнит мой голос. Повисло молчание. Он как-то не торопился шевелиться, только мычал и тряс головой. Я сначала не понял, что именно сделал не так, почему он игнорировал вопросы, а потом до меня дошло. Я вспомнил, что когда смотрел его права, у него была совершенно другая фамилия, какая-то восточно-европейская, что ли. — Я взял фамилию жены. Кто ты? И он поднял свои глаза на меня. Вы когда-нибудь чувствовали, что вас разрывает на месте от тоски и безысходности, от кошмара, в котором вы все бежите в костюме маленького ягненка, а за вами гонится огромный дикий волк, который еще чуть-чуть и разорвет вам глотку. Я чувствовал себя так же, прямо сейчас, прямо тут. Я и костюм маленького ягненка, а не официоз крутого замдиректора фирмы. Стэн пару секунд находился в полном ступоре, а затем начал смеяться. Он так странно хихикал и что-то шептал в пьяном угаре. То есть… вся его реакция на меня — это смех? Ситуация нехило резанула по сердцу, и я нахмурился. — Надо же, а у меня волшебный психотерапевт, выписал мне потрясающие таблетки! Я даже не думал, что так будет… аж разом отрезвел. Зачетные галлюцинации, док. Приеду домой и скуплю у тебя все рецепты на них. Я опустился на диванчик перед ним и напряженно выдохнул. Он думает — меня нет и я плод его воображения. Это лучшее, что я мог ожидать от Марша. — Что ты хотел, Крейг? Ведь тебя все равно нет, — он продолжал пытаться шутить и перся от собственных высказываний. Вел он себя как умалишенный, но я думаю, что на его состоянии сказались алкоголь и таблетки. Да и я тоже вел бы себя именно так, будь я на его месте. Но я и был… только на месте второго человека, который замешен во всем этом пиздеце. — Отдать тебе то, что ты обронил. У входа. Я жадно рассматривал его лицо. Пытался запомнить улыбку, ямочку на щеке, морщинки у глаз. Как же долго я не имел возможности наблюдать, как он искренне улыбается. Сейчас он однозначно был рад меня видеть, ну эту галлюцинацию, как он считал. Стэн продолжал пьяно и тепло блуждать взглядом, а мое сердце все крошилось и крошилось в пыль, когда я видел, как он бережно осматривает черты моего лица, мой пиджак и рубашку, волосы и руки. Он делал все то же самое, что и я. Собирал мой образ заново. — Сразу видно, что это мой мозг тебя создал, — с жаром выпалил Стэн. — У меня фетиш на официальную одежду. Я даже рот открыл от ахуя. Но Стэн продолжал: — А еще я тебя ждал тут. Периодически. В течение шести лет. В рандомные месяца прилетал в Денвер, когда не было завалов, и проводил неделю в ожидании: каждый вечер сюда приходил, сидел, пил и, знаешь что, я знал — когда-нибудь я сойду с ума настолько, что увижу тебя тут. Вот как сейчас вижу… и я счастлив, ведь у меня получилось, получилось взглянуть на тебя хотя бы так, Такер. На этой фразе его лицо исказилось, и я заметил слезы, которые оставили на деревянном столе небольшие разводы. Стэн плакал, но не навзрыд, как делал это я все эти шесть лет, он сейчас переживал свою боль незаметно ото всех. Меня же трясло так, что почти стучали зубы, но я держался, наверное, я тоже покраснел и позеленел, когда он говорил эти слова. В душе поднималась колоссальная боль, дремавшая все это время. И тоска. Тоска по его прикосновениям и объятиям. Я боялся, что просто не выдержу. Ту боль, которая мучила меня: она и так выдергивала все мое естество и переворачивала внутренности, но то, что сейчас поднималось изнутри - оно должно было меня убить, не иначе. — Все эти годы ты ждал? — Его откровенность меня смутила. — Ты ждал, а я заталкивал в себя все это дерьмо, которое не мог тебе сказать тогда… в клубе. Ходил на встречи психологической помощи. Видел тебя в новостях, слышал по радио, читал про твою жизнь в газетах. Нашел хоть кого-то, чтобы не умереть от тоски и боли. Я пытался жить… Стэн. Марш ухмыльнулся и потер пальцы. — Для простых галлюцинаций ты слишком круто изъясняешься. Так ты пытался жить, говоришь. И как? Сейчас-то ты счастлив? Женился или что? Мои глаза закатились сами собой; я поднял голову с тяжелым выдохом и застопорил то дерьмо, которое нарастало и нарастало во мне. — Я не счастлив. Какая ирония. Неужели вселенная заставит меня повторять это снова и снова, чтобы до меня наконец что-то дошло. — Я не счастлив, — повторил я, уже с каким-то раздражением. — Я полностью убит в душе. Во мне, кажется, уже ничего не осталось, кроме боли и сожаления, самоистязания и вечного нытья, жалости и страха. Я не виню тебя в том, что так случилось… между нами… и… Стэн перебил меня, сузив глаза: — Я выбрал тебя тогда, я всегда выбирал тебя. Я лишь печально покачал головой. — А я никогда не был уверен, так ли это на самом деле. — Неужели мои слова тогда ничего не тронули в твоем сердце, Крэйг? Его голубые глаза заблестели. Я видел как ему больно, скорее всего он перенес огромное количество попыток забыть и забыться, прийти к покою, но не смог. Как и я. Я ничего не мог выдавить из себя, не потому что не хотел, а потому что не мог размотать этот клубок страха и слез, застрявших в горле. Чтобы показать Стэну что я настоящий, я достал из кармана брюк его запонку и положил рядом с кошельком. Сначала он схватил ее и повертел в пальцах, наверное, чтобы убедиться, что это не розыгрыш, но потом до него дошел весь ужас происходящего. Из кармана пиджака он достал вторую такую запонку, и я обомлел. Неужели мы все это время носили их в карманах? Неужели думали друг о друге? Лицо Марша стало бледным, он перестал улыбаться и показывать идеально сделанные зубы, его голубые глаза больше не излучали нежность. Он замер, глядя на меня. Я же рассматривал его костюм, Роликс на правой руке и идеальную прическу с такой же идеальной укладкой. — Армани? — спросил я, показывая на костюм. Марш не шелохнулся. — Гуччи? — все не унимался я. — Прада. — М, почти угадал, — я встал и направился к бару, зная, что когда вернусь обратно, Стэн будет сидеть там, где сидел. Так и получилось. Я поставил два бокала виски со льдом на стол, достал свою дешманскую сигарету и протянул еще одну Маршу, как в старые добрые. Он, дрожащими руками, взял ее, и я чиркнул зажигалкой. Он не отводил от меня взгляда. Пытался понять, кто я. Настоящий ли Такер. — Это просто сон, — сказал он через какое-то время. — Я сплю либо брежу. Тебя не существует. Ты мертв. Мне сказали, что ты мертв. Стэн говорил это с надрывом, трясясь как осенний лист и отрицательно кивая головой все сильнее. — Кто тебе сказал, что я мертв? — Твой отец. — Ты звонил или наведывался? — в изумлении спросил я. — Я приехал и нашел твой дом, думал, что ты все еще в Саус Парке живешь. Позвонил в дверь, открыл мистер Такер. Конечно же он узнал меня, в плане, меня же по новостям, блядь, показывают, и спросил, какими судьбами. Я же ответил, что ищу Крейга. На что он ответил, что Крейга Такера больше нет, и захлопнул дверь прямо перед носом. Я еще тогда, когда приехал в Вашингтон разбил новый Мерин, думал, на тот свет отправлюсь, потому что нахуярился знатно и чуть не заснул за рулем, но повезло. Я сидел в еще большем ахуе, чем раньше. — И сколько раз тебе везло? Он понял, о чем я. Я определил это по взгляду. — Раза три-четыре. Неужели я мог потерять его, вот так? — Мой отец ненавидел меня, поэтому так и сказал — не держи на него зла. Стэн как-то устало ухмыльнулся и вдохнул дым сигареты, наблюдая, как тает лед в стакане. — Почему ты не носишь кольцо? Ну, ты же женат. Я прочитал это в желтой прессе. Мисс Совершенство? Серьезно? Как говорится, у богатых свои причуды. — Потому что это фиктивный брак. И мы не живем вместе, иногда встречаемся, чтобы перепихнуться, не более. — Но если тебя сфотографируют без кольца… что ты скажешь? — Я скажу, что… — он осекся и посмотрел на меня с растерянностью. А потом спросил: — Хотел с самого начала у тебя спросить, да все не подворачивалось момента. У тебя, что, кто-то умер? Выглядишь паршиво. Я улыбнулся. Улыбнулся как чокнутый, потому что он уже спрашивал меня что-то подобное, когда я был сломлен из-за смерти Твика. И я ответил ему что да, друг детства умер. — Да, — я бросил окурок в пепельницу. — Отец скончался. Этот малый явно чувствовал смерть. И в этом мы были с ним похожи. Меня уже ничто не могло удивить в тот вечер или расстроить, потому что со мной случилось то, чего я больше всего боялся - я увидел, как Стэн заплакал, по-настоящему, тяжко, навзрыд, благо музыка заглушала его вопли. Его психика больше не могла держать весь этот кошмар в себе, и все вывалилось наружу таким образом. Я же, привыкший терпеть до последнего, лишь расцарапывал себе ладонь до крови. Мне пришлось сесть к нему, он уткнулся в мое плечо и со страшной силой сжимал ткань черного пиджака, боясь, что я исчезну. Я чувствовал, как пиджак жалобно хрустит и расходится по швам, но позволял Маршу делать то, что он делал. Плевать на эти вещи, всегда можно купить новые, а вот психику не так просто залечить. Ко мне подошел администратор узнать, все ли в порядке, и я сказал ему, что мой друг просто перепил и у него депрессия. На что, от нас тут же отстали. Стэн вцепился в меня, как хищник в добычу, и от этого зрелища мое сердце все еще крошилось в пыль. Плакать я больше не мог, потому что все уже выплакал за это время, под его голос по телевизору, над журналами желтой прессы с его участием, и даже на встречах психологической помощи я плакал как ребенок. Видимо пришло его время. Потому что он всегда улыбался с экрана, но в душе был крайне несчастен. Я помог ему умыться в туалете. Держал его дорогой костюм, чтобы он не запачкал ничего себе или не упал, пошатнувшись. Я видел, что он уже почти отрезвел от этого ада, который сейчас творился и поэтому держал его, потому что просто хотел прикоснуться и вдохнуть его запах. Мне показалось, что он похудел, даже подрос и был немного выше меня. Его лицо практически не тронуло время, он стал только красивее и мужественнее, седины не было, в отличие от моего неприятного открытия. — Спасибо, — он поднял глаза на меня. — Спасибо, что выслушал меня. Я думал, что ты не захочешь видеть меня… такого. Я кивнул ему и не отвел взгляд. Наши души вновь зашевелились и подали признаки жизни. Я понял это, когда заметил тот самый огонек, который загорелся где-то в глубине души Стэна, еще тогда, в последний раз, я видел его, когда Марш смотрел на меня с отчаянием и со страхом. — Что с тобой случилось? — спросил я первое что пришло в голову. — Почему ты делал все эти вещи? Искал меня? Ждал? Что же произошло тогда, на той самой вечеринке? Стэн как-то добро улыбнулся и ответил мягко, подходя и заключая мое измученное тело в объятья: — Ты, Крейг, ты со мной и случился. Я чувствовал жар его тела, мне захотелось со всей силой, которая еще осталась, сжать его и больше никогда не отпускать, но я еле-еле отлепился своей щекой от его щеки и произнес на выдохе: — Если бы я сказал тебе, что люблю тебя…тогда, скажи, что бы ты мне ответил? Стэн бережно притронулся к моей щеке ладонью, при этом проникновенно глядя в глаза — это и был ответ на мой вопрос.