Паранойя.

«За окном первое мая, на деревьях давно появились зелёные листы, я вижу слегка размытые бело-розовые цветки яблони, которая растёт неподалеку от моего окна. Люди проходят где-то внизу, разговаривая о чем-то отдаленном, пробегают по этим серым тротуарам, глядя по сторонам, и не замечая моего лица в окне, ну и хорошо. Я не понимаю, зачем они разлучают нас с тобой? Почему им так нужно, чтобы мы находились на расстоянии? Они запрещают мне видеться с тобой. А тебя? Тебя ведь они тоже не пускают, да? Просто они злые, они завидую нашему с тобой счастью. Мы нашли друг друга, стали одним целым, а они пытаются расцепить нас. Но у них нечего не получится, так? Правда ведь? Они изучают мои мысли, проверяют мои чувства. Провода. Очень много проводов, они прицепляют их везде. Они прикреплены к пальцам, рукам, они даже на голове. Они показывают мне какие-то странные фильмы, там много черных и цветных пятен, я ничего в них не разбираю, понимаешь? Картинки сменяют одна другую, в глазах рябит, мозг отказывается воспринимать информацию. Затем они начинают говорить что-то в микрофон, в мои уши льётся поток непонятных слов, они отдаются эхом. Голос звучит внутри меня, будто отбиваясь от стен, пронизывая насквозь, не отпуская ни на секунду. Я пытаюсь вырвать их, ничего не выходит, они привязывают меня ремнями, всё туже стягивают мои руки и ноги, я словно в ловушке. Я как мышь, попавшаяся в мышеловку. Страх. Животный страх заставляет сердце биться быстрее, а дыхание становится резким, воздух выходит из лёгких, будто выталкиваемый оттуда силой. Они забирают у меня твои письма, я даже не успеваю пробежать глазами по тексту. Словно надоедливые крысы, которым плевать на тебя. Они отбирают этот листок, так заботливо исписанный твоими строчками, читают его, кивают друг другу, редко поглядывая на меня, а потом разрывают, не смотря на мои крики, угрозы, уговоры, мольбы. А потом они отводят меня в другую комнату. В ней белые стены. Здесь во многих местах белые стены, они говорят, что они успокаивают, но это не так, белый врезается в глаза, прожигая изнутри. Меня сажают на стул, снова этот голос. Он задаёт мне вопросы. Они про тебя. Они очень часто спрашивают про тебя. Я не хочу им ничего говорить, я боюсь. А если они заберут тебя? Я не хочу. Ты нужен мне. Но голос так режет уши, что я сдаюсь. Прости. Я рассказываю им. Я описываю тебя в мельчайших подробностях. Им интересно абсолютно всё. Твой рост, цвет волос, цвет твоих глаз. И я говорю. Говорю, что ты невысокий. Я даже встаю со стула, показываю рукой, что ты чуть ниже моего плеча. Описываю им твою худощавую фигуру, смуглую кожу, которая так красиво блестит на солнце. Описываю им твои волосы, они такие мягкие, такие родные, в них так приятно зарываться пальцами, перебирать их, вдыхать запах твоего любимого шампуня. Глаза. Я рассказываю им про твои огромные карие глаза. Они заставляют смотреть в них, не отрываясь. Словно две черные дыры, привлекают внимание, заставляют быть ближе, такое чувство, будто я падаю в пропасть. Вопросы становятся всё страннее, все настойчивее, они все больше заставляют меня злиться. Им интересно все, что у них получится выжать из меня. Они хотят знать, когда мы трахнулись в первый раз! Сейчас, я вспомню, я смогу. Я ведь хорошо помню тот вечер. Ночь, два темных силуэта в метро, ты как всегда прекрасен, я не могу сказать того же о себе. Мы вышли из поезда, на платформе и так было малолюдно, а сейчас все люди зашли в вагон, и уехали в нужном им направлении. Ты подходишь ко мне всё ближе, заставляя пятиться назад, пока я не упираюсь спиной в прохладную стену. Нервно сглатываю. Ты полон решимости. — Ты же хочешь этого, да? — ты так близко, что становится трудно дышать. Твоя рука ложится ко мне на шею, мягко привлекая к себе. Ты встаёшь на носочки, чтобы быть ближе, я вижу, как твоё лицо приближается к моему. Как же ты прекрасен. На твоих губах мелькает усмешка, а потом я чувствую тепло твоего рта. Последние остатки разума покидают меня, я не понимаю ничего из происходящего, я лишь слышу легкий шорох одежды и чувствую твои нежные прикосновения. Руки сами по себе, без моего ведома ложатся к тебе на талию, прижимают ближе, ты тихо стонешь, подаваясь вперед. Сердце колотится в бешеном ритме, и я слышу, вернее, чувствую, всем телом чувствую, как в унисон с ним бьётся твоё. Я задыхаюсь. А ты помнишь, как на твоём дне рождении, твои друзья-приколисты специально оставили нас двоих рядом? Я помню этот вечер, я всё помню. Там было много спиртного, громкая музыка, какие-то закуски, но ты выделялся на фоне всего этого настолько ярко, что мне было плевать на окружающие меня предметы, и на сидящих рядом друзей. — Пойдем? — ты встаешь с дивана, берешь меня за руку и собираешься пойти в сторону спальни. — Я не знаю как надо, — неловко бормочу я, поднимаясь вслед за тобой. — Это неважно, — легко улыбаешься ты, и я верю. Я верю любому твоему слову. Я помню приглушенный свет, тихую музыку, привкус алкоголя на губках, твоё горячее дыхание, отброшенную в непонятном направлении футболку, твоё отзывчивое тело, громкие стоны, долгие поцелуи, помню, как ты шептал моё имя, а затем выкрикивал его так громко, как только мог. Я все помню. От боли внутри я хватаюсь за голову. Мне очень больно. Медсестры подбегают ко мне, гладят по плечам, что-то успокаивающе шепчут. Мне ничего не нужно! Я целыми днями сижу в углу, обхватив колени, восстанавливаю события прошлого в своей голове. Врачи проходят мимо моей двери, я часто слышу от них слово „паранойя“. Руки мелко трясутся, мне так надоело находиться здесь. Они все хотят угробить меня, им так будет легче, понимаешь? Я запускаю руки в волосы, качаюсь из стороны в сторону, изредка кричу, чтобы они выпустили меня отсюда. Но это бессмысленно. Я смирился с этим. Им все равно, чего я хочу, они будут делать только то, что потребуется им. Почему ты не пишешь мне вторую неделю? Я хочу знать, что происходит с тобой, хочу знать, что ты делаешь по выходным, я хочу, чтобы ты описывал мне улицу, чтобы писал о том, что происходит за стенами больницы. Я уже на пределе, понимаешь? Я больше не могу все это терпеть. Мне надоело, они не понимают меня. Они похожи на роботов. Ходят, говорят одно и тоже, пичкают меня тоннами таблеток. Мне осточертело находиться здесь. Мне надоела это старая кровать, надоели белые стены, надоел этот голос. Когда мне надоедает сидеть в углу, я поднимаюсь, и измеряю шагами комнату. Ты знал, что от моей кровати до стены ровно шесть шагов? А от стены до двери четыре с половиной. Я проверял это на протяжении этих долгих лет. В такие моменты мне ничто не мешает. Никто не беспокоит меня, и в комнате раздаётся лишь размеренное „раз, два, три“. Ты там, наверное, трахаешься с моими друзьями, поэтому и не пишешь, да?! Спишь с каждым из них по несколько раз, получаешь удовольствие, в то время как я должен просиживать свою жизнь здесь?! И кто из них был первым, с кого все началось?! Скажи мне! …Прости, я не хотел писать все это, просто слетело. Просто они снова забрали у меня все твои письма, не оставив смысла проживать этот день. Да, каждый день имеет смысл существовать только для того, что, возможно, в этот самый день мне придет письмо от тебя. Этот клочок бумаги, который будет пахнуть тобой. Я берегу каждый из них. Но они все равно забирают их. Я засыпаю. Чертовски хочу спать. Глаза смыкаются, завлекая в темную пелену, но я смогу, я допишу письмо. Наверное, это врачи мне что-то вкололи, они говорят, что с каждым днем я становлюсь все агрессивней. Кстати, чуть не забыл, они мне сказали кое-что. Ты, наверное, будешь смеяться, ведь это так глупо. В общем, они говорят, что я ненормальный. Что это слово — „паранойя“, они не просто так повторяют его каждый день, они говорят, что это название моей болезни. Понимаешь? Они думают, что я параноик. Они думают, что я болен! Они говорят, что я все это придумал! Метро, поцелуи, они говорят, что ничего этого не было! Я сам придумал это все! А тебя даже нет, ты просто не существуешь! Ты вымышленный герой! Они сказали, что каждую ночь я сам меняю свой почерк, сказали, что все эти письма пишу я. Меня двое, понимаешь? Есть вторая сторона меня, которую я не контролирую. Она делает всё сама, по собственному желанию. Я часто просыпаюсь с новыми порезами и проколами на руках, и не помню, как они появились на моем теле. Я не помню, как на стене появилось то странное красное пятно. Я не помню, почему моё окно разбито в правом верхнем углу, не помню, почему на полу осколки. Кап-кап. Мерно капает капельница, вкачивая в меня лекарства, от которых ничего не изменится. Кап-кап. Теперь я могу слышать пение птиц снаружи. Кап-кап. Мне так хорошо, я наконец-то спокоен. Кап-кап. Я улыбаюсь. Кап-кап. Я люблю тебя.» В тот день, когда было написано очередное письмо, меня отправили в эту психбольницу. Я был обычным интерном. Главврач показал мне всю больницу, а потом отвел знакомиться с персоналом. Там мне и дали прочитать это письмо. Параноик-гей? Забавно. — Миш, а ты не задумывался над кое-чем? — спросила меня Катя, пока я ждал её, чтобы она показала мне моих пациентов. — О чем? — Этот парень. Из 139 палаты. — А, ваш писатель? — усмехнулся я. — Да, — она говорила спокойным тоном, ни намека на шутку. — Ты не задумывался, что парень, которого он описывает…ну, он очень похож на тебя. — Я не помню, чтоб я связывался с психами, — твердо проговариваю я. — Ясно, хорошо, — она ведёт меня к палатам. Мне дали трёх пациентов. Ничего необычного, мы подошли к 137 палате, там на кровати сидел мужчина лет сорока и просто смотрел вперед. Катя дала мне папку с его данными. В 138 была девочка лет одиннадцати, которая бегала по кругу, напевая какую-то песенку. Я пообещал, что разберусь с ней этим вечером и получил такую же папку. А вот когда мы подошли к 139 палате, я увидел парня, который сидел на кровати, обхватив колени руками. Его плечи мелко подрагивали, как и он сам. Я не знаю зачем, но я попросил разрешения зайти к нему в палату. Меня впустили. Катя сказала, что сегодня он хорошо себя ведёт. Я вошел в палату, дверь за мной тихо щелкнула, закрываясь. Его всхлипы сразу прекратились, он замер и притих. В палате повисла гробовая тишина, мне было страшно дышать. Несколько секунд не происходило ничего, но потом он начал медленно поднимать голову, злобно скалясь на меня. Заглянув мне в глаза, он сразу поменялся в лице, его рот чуть приоткрылся, брови начали подниматься вверх. Он удивлён? — Миша, — тихо пробормотал он. Кто-то сказал ему моё имя? Он смотрел на меня на протяжении минуты. Потом резко встал и в два шага оказался рядом. Он перестал дышать. Параноик оглядел меня с головы до ног и один уголок его рта поднялся в подобии улыбки. В этот момент он мало чем отличался от обычного человека. Из толпы бы его выделяли лишь темные круги, которые залегли под глазами и бледная кожа. А так, он выглядел так же, как любой из нас. Он поднял вверх руку. Сначала я подумал, что он хочет ударить меня, и инстинктивно отшатнулся в другую сторону, в ответ на что он сделал шаг назад и опустил её. — Я не хотел, - все, что сказал он мне, опустив взгляд. Он…извиняется? — Давай, — сказал я, протягивая ему руку. Он непонимающе глядел на неё во все глаза. — Я разрешаю, — в этот момент я понял, что он не дышал, либо дышал настолько тихо, что я этого не слышал. — Только дыши, пожалуйста. Он протянул свою руку и коснулся моих пальцев. Параноик удивлённо выдохнул, затем глубоко вдохнул, и задышал равномерно. — Всё хорошо, — сам не знаю почему, прошептал я. Он стал смелее и взял меня за руку. Прошелся большим пальцем по линиям на ладони, нежно огладил каждый палец, провел по костяшкам. Я не знал, что к рукам можно прикасаться так. В этот момент в кабинет ворвались два санитара, с силой оттащили парня от меня и повалили на кровать. Он пытался вырваться, кричал, но ничего не получалось. — Все было хорошо, — пытался вставить свое слово я, но меня никто не слушал. Они привязали его ремнями к кровати. Параноик дергался, пытаясь оторвать их, но все снова оказалось тщетно. Он повернул голову ко мне и вновь посмотрел в глаза. Ему было больно. Очень больно. Будто что-то родное, так давно нужное, то, что он так долго искал, вырвали из рук и снова выкинули. Он продолжал смотреть на меня. Один из санитаров вколол ему успокоительное. Он вскрикнул, его глаза начали закрываться, но он продолжал смотреть на меня. — Пришел, — прошептал он одними губами, и его глаза окончательно закрылись. Параноик заснул. Санитары вывели меня из палаты, не слушая моих слов о том, что он мне ничего не сделал, и оставили одного в коридоре. Я взял папки, которые Катя оставила на столике в приемной, оделся и пошел домой. Меня уже ничего не волновало, ни новая работа, ни этот параноик, ни то, откуда он знал мое имя.