Маньяк

Он пропал почти на два месяца. Ни слуху, ни духу, ни новых убийств. Как-то уже слишком подозрительно тихо. Даже слишком тихо. Меня уже почти месяц тревожило странное чувство, будто что-то должно произойти, что-то ужасное. И вот это ужасное произошло… Сегодня, пятого апреля, в 2:05 после полудня по городу прокатилась волна терактов. Были взорваны пять зданий в разных районах города. Не удивительно, что началась паника. Всех учеников собрали в большом зале. Почему именно в большом зале? Учитывая специфику нашего города, в каждом здании есть особый зал, в котором можно переждать вот такие вот опасности. На вид это самый обычный зал, в котором проводят торжества, но окна здесь из пуленепробиваемого стекла, так же их закрывают титановыми жалюзями, стены способны пережить сильнейшие взрывы, они не вечны, но пережить волну вот таких терактов можно. Здесь висит большой экран, по которому транслируются новости, мы всегда можем видеть все то, что происходит за стенами убежища. На улицах царил хаос, обломки зданий валялись повсюду, пожары, тучи дыма и пыли, слышны были редкие выстрелы, крики пытающихся спастись людей, и фоном такой знакомы смех. Сначала я решила, что мне показалось, но нет. Из клубов дыма и пыли показалась группа спокойно, ну, относительно спокойно, ведущих себя людей. Они были одеты полностью в черное, лица скрывали черные платки. Впереди всех шел высокий парень с ярко-рыжими волосами. Без сомнений это был Рамон. Его сложно было не узнать. Он смотрел в камеры своими зелеными глазами. Вряд ли такой взгляд возможно забыть. Как он вообще так спокойно ходит по улицам? Почему его никто не узнает? Более того, его, похоже, даже не замечают. Его огненные волосы было сложно не заметить, а ярко-зеленые глаза с хитрым прищуром сложно забыть. Его не нормальное поведение не могло не привлекать внимание, эти резкие и ненормальные движение, слишком бурная жестикуляция, чересчур быстрая смена эмоций, и громкий сумасшедший смех. Он шел впереди процессии, немного пританцовывая. Казалось револьвер в его руках просто игрушка, которой он крутил-вертел, как хотел, удивительно, что он еще сам не застрелился. Он смотрел, как в ужасе от них разбегаются люди, он лишь еще громче смеялся и беспорядочно стрелял в кипишующую толпу, его соратники тоже гадко смеялись, и убивали всех, кто попадался им на пути. Рамону было плевать, кого он убивал, он стрелял как в обычных людей, как и в своих. Не знаю, чем руководствовался при выборе жертв. В городе на большей части зданий установлены специальные камеры, не один здравомыслящий репортер не кинется туда снимать новости. Ну, раньше так и было, но сейчас ими руководила страх и здравомыслие. Так что наших сегодняшних террористов снимали камеры с уцелевших зданий и прямиком транслировались по специальным каналам. Рамон подошел к одной из камер, и улыбнулся. — Вам понравилось сегодняшнее выступление? Толи еще будет, — он заливисто рассмеялся, а после выстрелил в камеру. Новоявленные маньяки-террористы исчезли с экрана. Я оглянулась вокруг. Все были в ужасе, все и ученики и учителя. Парни тряслись от ужаса, девчонки плакали и жались к ним, ища какой-никакой защиты, поддержки. Произошедшее до ужаса потрясло всех. Многие начинали поднимать панику. Некоторые рвались геройствовать и идти на поиски своей семьи или друзей. В одном и пострадавших районов была еще одна школа, и очень много промышленных зданий. Родители многих работали там. — Что это такое? — тихо прошептала Настя, оседая на пол. Зрачки у нее были расширены в ужасе, она смотрела перед собой, не моргая. — Почему здесь все время все умирают? Мы так надеялись, что все, наконец, стихло, но нет. Все стало только хуже. Люди… умирают. Каждый день умирают… Несколько лет назад мать Насти погибла в похожем происшествии. Так же как и сейчас она видела крушение зданий с экрана в большом зале. Думала, все обойдется, но внезапно рухнуло здание, в котором работала ее мама. Верхние этажи взорвались и разлетелись на кусочки. Она была в не себя от горя. Несколько дней она просидела дома едва живая, а потом вернулась в школу, как ни в чем не бывало. Она снова смеялась и разговаривала, словно что-то воскресило ее. Она так и не рассказала мне, что же тогда произошло, и я не спрашивала, не хотела бередить едва поджившие ранки. Тогда я еще думала о чувствах других. — Что же это за город такой? — по ее щекам потекли слезы. Я стояла рядом и просто смотрела на нее. Я не могла ей соврать, но и что реально думаю тоже не могла сказать. Во мне еще осталось что-то человеческое, или я просто подсознательно боялась, что за такие мысли и в психушку отправить могут. Скажи ей, что я реально чувствовал, сейчас была бы не лучше Рамона и его маньяков. А может я уже и не лучше? Мысли мои были далеки от нормальных. Многие сейчас прониклись сочувствием к пострадавшим, скорбели о погибших, и дружно проклинали Рамона и его банду, только не я. Мне хотелось сейчас смеяться над ними всеми, они выглядели так жалко, забившиеся в глубокие норы трусы. Я хотела сейчас туда, смеяться, вторя Рамону и убивать. Да. Вот чего мне сейчас хотелось больше всего. Иногда возникала мысль, что я заразилась от него, что маньячность это вирус, который передается, когда смотришь маньяку в глаза, и развивается, когда смотришь в глаза своей жертвы. Сейчас вокруг себя я видела дрожащих кроликов. Они все такие жалкие, лживые. Стадо пугливых животных, не более. С разных сторон зала послышались тихие молитвы. Кто-то просил за себя, кто-то за родных, они просили, что бы он спас их. Вот тут я едва в голос то и не рассмеялась. Что за бред?! На свете нет Бога. Вас никто не спасет. Бога нет, но зато есть дьяволы. Они реальны. *** Ближе к вечеру все, наконец, более или менее улеглось. За учениками приехали их родители. Настя рыдала от радости в голос, увидев в толпе своего отца. Она бросилась ему на шею и начала плакать еще громче. У меня это не вызвали ничего кроме раздражение. За мной же приехал целый полицейский эскорт. Завидя все это, я вдруг подумала о Рамоне. Захоти он забрать меня сейчас, они бы не были существенной помехой, вообще бы помехой не были. Я сидела в своей комнате, было уже довольно поздно. Я лежала на кровати и читала книгу, в комнате горел только светильник у кровати, поэтому было довольно темно. От книги меня оторвал звук открывшегося окна. Сегодня было тепло, и я открывала окна, что бы впустить теплый весенний воздух, и видимо забыла закрыть. Я сразу подняла глаза на окно. Сколь же было мое удивление, когда я увидела Рамона, восседающего на моем подоконнике. Он был одет в ту же черную одежду, что и днем. Тяжелые ботинки на шнуровке, широкие штаны, майка, плотно обтягивающая красивое накачанное тело, кофта, подвязанная на бедрах, кисти обтягивали митенки, а платок, за которым он прятал свое лицо, сейчас висел на шее. Я снова невольно залюбовалась им. Не думала, что под одеждой скрывалось такое. — Что, нравлюсь? — улыбаясь, спросил он, заметив мой изучающий взгляд. — Еще чего, — засмеялась я. Он удобнее устроился на подоконнике, достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну, во втором нашел зажигалку и прикурил сигарету. Я просто смотрела на него, впитывала каждое его движение. Как он держал сигарету, как втягивал едкий дым, задерживал на секунду в легких и выдыхал в окно, отточенным движением сбивает пепел, снова подносил сигарету к губам и затягивается… — Понравилось наше «выступление», — он повернулся к ней и стал прожигать своими зелеными глазами. Почему-то сейчас, смотря ему в глаза, я не могла привычно соврать. Мне не просто понравилось, я была в восторге. — Да, — лишь выдохнула я. — Ты поэтому пропал на два месяца? Готовил теракт? — Я подумал, что тут все слишком расслабились, давно не происходило чего-то… взрывного. Дай думаю, напомню как я кто в городе хозяин. Я хочу, что бы все здесь жили в постоянном страхе. Я не смогла сдержать улыбки. Мне нравилось это. Власть над жизнью опьяняет, сводит с ума. Он сводит меня с ума. Красивы и опасный. Он затушил сигарету о свою ладонь и выкинул в окно. Спрыгнул с подоконника и подошел ко мне. Его движения, его взгляд напоминал мне хищника, он был похож на тигра. Он опустился на мою кровать и просто молча смотрел на меня, его губы растягивались в привычной сумасшедшей улыбке, от которой бросало в дрожь от страха и возбуждения. Некоторое время мы сидели молча, рассматривая друг друга. Такие похожие и такие разные. Смотря в его глаза, я видела опасного охотника, убийцу, хищника, у простых людей не бывает таких глаз, таких ярких и горячих, казалось, они светились в темноте. — Ты когда-нибудь резала себя? — вдруг спросил он. — Нет, — ответила я с удивленной интонацией в голосе. К чему это он? — Если хочешь убивать, будь готова умереть сама. — Я не хочу убивать. — Я не только о прямом смысле, — усмехнулся он. — И что же является для тебя смертью в другом смысле? — Ну, — опустил глаза он и снова улыбнулся. — Например, это, — он приблизился ко мне так быстро, что я и глазом моргнуть не успела. Его губы оказались на моих. Так горячо. Его поцелуй обжигал. Он то легонько посасывал, то грубо кусал. Я сразу обвила его за шею и притянула к себе ближе. Сейчас хотелось в нем раствориться. Полностью и без остатка. Только он. Он отстранился лишь, когда легкие стало жечь от нехватки воздуха. Он немного отодвинулся, лишь немного, между нашими лицами было не больше пары сантиметров. — Это тоже похоже на маленькую смерть, — он обдал мои губы горячим дыханием. — Если хочешь убивать, будь готова умереть и сама, — повторил он. Я слышала его голос, но смысл сказанного ускользал. Хотелось еще. Он словно наркотик. Он снова растянулся в сумасшедшем оскале, а меня снова повело. Вот чего мне хотелось. Его. Мне нужен был Рамон. Его яркие глаза, длинные холодные пальцы, скользящие по моей щеке, его контрастно обжигающие губы. Я влюбилась в маньяка…